Валерий Атамашкин – Возмездие неизбежно (страница 47)

Среди нас все еще было полно тех, кого гладиаторы называли «найденышами» – рабы плантаций, имений и прочие беглецы, не умеющие толком обращаться с оружием и присоединившиеся к нам в надежде на успех восстания. Многие из них были плохо обучаемы и с военной точки зрения не представляли совершенно никакой ценности, отяжеляя легион своим присутствием. В отличие от мёоезийца я не стал бы терпеть подобных людей в своих рядах хотя бы потому, что это была лишняя обуза для воинов-профессионалов, которым в сражении приходилось подставлять себя, прикрывая от удара врага «найденышей». Прибавь к этому необходимость кормить таких сомнительных воинов, потерю мобильности при передвижении и многое прочее, как становилось понятным, что затея из сомнительной превращается в просто отвратительную.

Прежний Спартак допускал в ряды повстанцев каждого, кто искал свободу. Мёоезиец искусственно раздувал количество повстанческой армии, численно сравниваясь с войском Рима, преследуя цель вступить в переговоры с сенатом. Возможно, он призывал присоединиться к восстанию всех и каждого, кто когда-либо чувствовал на себе римский гнет. Я же понимал, что собрать легионы гладиаторов, не рабов, – идея сродни утопии, поэтому мог оправдать Спартака за кажущуюся недальновидность, но, как известно, мы все крепки задним умом. Наверняка это было то лучшее, что мог сделать Спартак на тот момент, когда рабы дали свой первый бой у Везувия.

Безусловно, тактика мёоезийца определенное время приносила свои плоды. Варвар сумел одержать ряд ошеломляющих побед и заставил говорить о восстании сенат, но теперь, когда повстанцы оказались под лупой Рима, наконец почувствовавшего прямую угрозу рабов, а на подавление восстания были выдвинуты лучшие армии Республики, говорить об успешности тактики вождя сопротивления вовсе не приходилось. Римляне на момент передачи полномочий по подавлению восстания Крассу превосходили рабов численно, что уж говорить теперь, когда в дело вступили армии Лукулла и Помпея. Я понимал, что тактика мёоезийца изжила себя, и если я ничего не предложу взамен, то движение восставших изживет себя.

Подобные мысли приходили в мою голову и раньше. Римлян не победить римским оружием. Глупо выставлять необученных рабов, выстраивать их в римский же строй, полностью копировать римский военный досуг и быт. Хотя бы потому, что римляне делают все это лучше. Даже самая лучшая франшиза всегда уступит оригиналу. Что делать со всем этим? Где-то глубоко внутри я принял для себя однозначное решение, но пока не осмеливался озвучить его. Я знал, что мое решение не понравится очень многим.

Глава 11

– Что скажете? – хмуро спросил я, с трудом скрывая волнение.

Мои военачальники выстроились в линию. Повисла тишина. Признаться честно, я ожидал совсем другой реакции на свои слова. Протеста, непонимания, но по мере того, как я говорил, лица моих полководцев ни капельки не изменились. Я чувствовал, что нахожусь не в своей тарелке. Мое предложение звучало просто, говорил его я холодным голосом, и, надо сказать, чтобы озвучить эти слова до конца, мне пришлось собрать все свои силы в кулак.

– Тебя не устраивает войско в том виде, в котором оно есть сейчас? – прямо спросил Икрий.

– Войско в таком виде, в котором оно есть сейчас, – балласт. Увы, но это так, – горько ответил я.

Понимая, что нам ни за что не добраться до Брундизия до того, как римская армия во главе с проконсулом Крассом настигнет наше с трудом передвигающееся войско, я предложил рубить сплеча. Можно было назвать задуманное мной реформой или встряской наших рядов, но мне казалось, что не сделай этого, и мы непременно потерпим крах. Реализация задуманного, напротив, виделась мне единственным возможным вариантом, который бы привел нас к успеху. На подходе к Гераклее, до которой от места, где мы находились сейчас, было рукой подать, нам следовало пойти на казавшийся безумным шаг. Следовало тщательно прошерстить наши ряды, чтобы выделить и наконец отделить созревшие зерна от плевел. Я вкратце обрисовал своим военачальникам мое мнение о так называемых «найденышах» в наших рядах. Именно по вине последних наша армия с каждым часом обретала все больше недостатков, теряя последние достоинства, которые можно было бы противопоставить римскому войску Красса. По вине «найденышей» наша армия не была профессиональной и уже этим в корне отличалась от вышколенной дисциплиной и тактикой армии проконсула Красса.

– Говори дальше, мёоезиец, – теряя терпение, сказал Ганник, когда молчание затянулось. – Говори все так, как есть, не утаивай.

Я коротко кивнул и продолжил речь, которая давалась мне с таким трудом.

– Мне нечего скрывать, братья, – заверил я. – В нашем войске большинство тех, кто понятия не имеет о том, что такое война, и уже сейчас жалеет о том, что они ввязались в эту дурную историю. Получи они возможность вернуть время вспять, то вряд ли бы кто-то из них взялся за меч снова. Я говорю так не потому, что хочу назвать этих людей трусами, а только лишь потому, что каждый из этих людей прекрасно понимает, что на самом деле им вовсе нечего предложить нашему движению. Все они – всего лишь обуза, которая тянет нас с вами вниз.

– Пожалуй, ты прав. – Икрий склонил голову.

– Эти люди, – со вздохом продолжил я, – некогда пахари, виноделы из латифундий своих доминусов, все те, кто всей душой ненавидит римлян, увы, переоценили себя. Из отличного пастуха не всегда получается столь же отличный мечник, вам, братья, это известно как никому, в составе ваших легионов полно тех, кто сердцем и душой готов поддерживать наше освободительное движение, но на деле, все до единого, эти люди лишь создают трудности нам в достижении наших целей. Эти люди тормозят нас, лишают мобильности, сковывают тактически. – Я принялся загибать пальцы, но бросил эту затею, понимая, что у меня не хватит пальцев рук, да и вовсе ни к чему перечислять очевидное. – Я верю, более того, я знаю, что каждый из них отнюдь не хочет быть обузой, все, чего они желают, – помочь. Увы… – Я развел руками.

Военачальники молчали. Возразить было нечего. Прямо сейчас можно было начать спорить, заверять, что именно на таких людях, как пахари, виноделы и кузнецы, держится наше движение, но факты оставались неопровержимыми. Имея в составе войска таких людей, мы медленно, но верно шли к самому дну, крайней точкой которого станет наша капитуляция Марку Лицинию Крассу. Икрий почесал затылок и пробубнил себе под нос:

– В моем легионе найдется с половину таких «найденышей», сбежавших из римских латифундий! Вторая половина будут те самые пастухи, ради которых мы в свое время свернули в Брутию! – Икрий, повышая голос, добавил: – Все до одного это храбрые люди, за которых я готов ручаться лично. И все они мечтают только об одном – быть свободным и умереть за свободу! Но ты прав в одном, Спартак, никто из них не готов к настоящей войне!

Он переглянулся с Тарком, который выразительно кивнул в ответ.

– Это те люди, ради которых мы взялись за мечи, разве нет? Что ты предлагаешь? – сухо спросил Тарк; по его лицу я видел, что полководцу не нравится этот разговор.

Я замялся, но на выручку мне пришел Ганник.

– С ними нам не выиграть эту войну, Икрий, Тарк! Я считаю, что Спартак прав от начала и до конца. Говори прямо! Сейчас не время ходить вокруг да около!

Я выразительно кивнул:

– Увы, но это так.

Икрий тяжело вздохнул.

– Я не идиот, братья, и прекрасно понимаю все сам. Но как быть тогда? – Он покосился на Ганника, перевел взгляд на меня. – Вы сможете взять на себя такое решение?

От вопроса полководца кожа на моем теле покрылась мурашками. Я покрылся испариной, но выдержал взгляд Икрия.

– У меня нет другого выхода, – процедил я.

Икрий промолчал, не выдержал Тарк.

– Это безумие… Я не прощу себе этого, братья! – прорычал он.

– Если мы не сделаем этого, то проиграем эту войну! – вскипел я. – Стоит каждому из нас наступить на горло своим принципам и пойти дальше, как у сотен тысяч ни в чем не повинных невольников по всей Италии, большинство которых женщины и дети, появится шанс обрести свободу! Ты не думал об этом, Тарк? Не думал ли ты о том, что твои соплеменники больше не узнают, что такое рабство и жизнь во имя доминуса?

Моя пламенная речь тронула Тарка, и он спрятал лицо в ладонях.

– Прости, Спартак, я совершенно забыл о людях, которые верят в нас и молятся за наши успехи, – прошептал он.

– Прикажите деканам подготовить списки… – Я замялся, пытаясь подобрать слово, которое могло бы быть наиболее корректным.

– «Найденышей»? – помог мне Ганник. – Говори прямо.

– Ты прав, Ганник, пусть деканы подготовят списки «найденышей», – согласился я. – У Гераклеи мы раскинем лагерь, к этому моменту деканы должны будут подать списки центурионам, а центурионы вам. – Я поочередно обвел взглядом своих полководцев. – Далее, каждый из вас зачитает список вслух перед своим легионом. Тот, чье имя попадет в список, сегодня же должен будет покинуть наши ряды.

Я заметил, как вздрогнул юный Тирн от этих слов. Галл, который не так давно принял на себя командование легионом, вряд ли представлял, как станет зачитывать список, в котором будут указаны имена тех, с кем наши пути разойдутся раз и навсегда.