Валерий Алексеев – Люди Флинта (страница 12)

Так прошло что-то около двух часов. Я перепробовал все мыслимые способы: дышал на линзы, протирал их рукавом, ковырял в окуляре спичкой — не попала ли туда крошка хлеба, — но все было напрасно. Левка давно уже отчаялся, он швырнул рейку на дорогу и сидел на корточках, добывая что-то из травы и жуя.

Раза два он попробовал приблизиться ко мне, возмущенно размахивая руками, но я в пылу работы отослал его так далеко, что он утратил всякое желание со мной разговаривать.

— Эй! — крикнул вдруг Левка и вскочил.

Со слезами злости на глазах я оглянулся.

По дороге от поселка катил на велосипеде Крис. Перед ним на раме сидела в белом платье Ленка. Они мчались во весь дух, распевая и смеясь.

— Ура! крикнул я и замахал чалмой. — Подмога, подмога! Наша взяла, ура!

Левка бросился им навстречу, крикнул что-то. Крис приветственно махнул рукой. Велосипед вильнул в сторону, Ленка взвизгнула, и машина еще быстрее застрекотала по дороге. А Левка остался далеко позади — растерянный, маленький, с белой косынкой на тонкой шее.

Я сориентировался молниеносно. Когда Крис поравнялся со мной, я уже был поглощен чтением полевого журнала. Сидя на сундучке, я старался не смотреть в сторону дороги.

— Эй, энтузиасты! — весело сказал Крис, подкатив ко мне, и они оба соскочили с велосипеда. — Как идет работа? Аппарат еще не сломали?

Я промолчал, ожесточенно листая журнал.

— Что это они делают? — спросила у меня за спиной Ленка, и сердце у меня сжалось от ревности и обиды.

— Да так, — снисходительно ответил Крис. — Всю работу мы уже сделали, ждем начальство, вот я и разрешил им поиграться.

Он подошел, заглянул ко мне через плечо.

— Ну-ну, развлекайтесь. Смотри только линзы не побей, а то из зарплаты вычтут.

Я оглянулся. Крис скупо улыбнулся мне, взялся за руль велосипеда, Ленка послушно села перед ним.

— Вы куда? — неохотно спросил я.

— Так, — неопределенно ответил Крис и, уже садясь в седло (Ленка спокойно, как прирученная птица, сидела в его руках), добавил: — А что же он у тебя, как миномет, в небо смотрит?

— Кто? — удивился я.

— Да нивелир! Так можно только звезды увидеть, да и то в ясную ночь.

И, смеясь, они помчались к лесу.

Я взглянул на злополучный прибор — одна нога его была всажена в землю глубже других, поэтому нивелир и вправду задрал нос к облакам, как будто Левку можно было выискать там. И, проклиная себя горькими и искренними словами, я принялся с яростью выдергивать треногу из земли.

— Скоро ты?.. — сказал у меня за плечом Левка. — А говорил, умеешь…

— Тебе какое дело? — огрызнулся я, не оборачиваясь.

— Привет тебе! — обиделся Левка. — Полдня прошло, а мы все еще на одном месте…

— Марш на место! — крикнул я и замахнулся на него журналом.

Левка подхватил рейку и рысцой помчался на свое место.

Вот он встал на точку, крепко взялся за рейку и застыл в воинственной позе Дон-Кихота.

Я с замиранием сердца заглянул в окуляр. Дрожащей рукой повернул винт — и ноги у меня подогнулись. Теперь мне было отлично — хоть в рамку вставляй! — видно перепутанную траву и терпеливые Левкины пятки. Рейки не было в помине: точнее, в самом низу из травы сиротливо выглядывало что-то черно-белое размером со спичечную коробку. Нивелир уставился в землю — метра на два ниже того места, куда ему полагалось смотреть.

— Так, — сказал я и стукнул себя кулаком по голове. — Получай, скотина!

Зато теперь я все понял. Оказывается, это хитрая штука, нивелир. Достаточно тронуть рукою винт или нечаянно задеть ногой треногу — и труба станет смотреть или выше рейки — в небо, или ниже — в траву. Значит, что? Значит, надо устанавливать нивелир так, чтобы его труба была строго перпендикулярна земному радиусу, проходящему через точку стоянки, и не только установить, но и зафиксировать винтами, чтоб куда ни повернул трубу — она все равно осталась перпендикулярна этому самому радиусу. Дальше — легче. Смотришь через нивелир на рейку, как в подзорную трубу, и настраиваешь на резкость. Как настроил — записывай деление, но не всякое опять же деление, а только то, которое попадает в центр креста, нарисованного на внутреннем стекле трубы. А зачем записывать цифру деления? Затем, чтобы узнать, на сколько выше или ниже точка, на которой стоит сейчас рейка, чем предыдущая точка. Так мы и узнаем, кривая площадка или ровная. А зачем это нужно, ясно даже дураку: на площадке дома строить будут трехэтажные, с лоджиями, а может, и небоскребы.

…Когда уже начало темнеть и облака на горизонте осветились изнутри оранжевым, я крикнул Левке:

— Шабаш! — и взмахнул обеими руками.

Левка, медленно волоча по земле рейку, приблизился, мы с отвращением разобрали нивелир и, взвалив инструменты на плечо, поплелись в отделение. Восемь точек — все, что нам удалось свершить.

— Есть уже не хочется, — тихо сказал я. — Просветление какое-то внутри…

Левка долго не отвечал. Потом он тяжело вздохнул и сказал:

— Вот увидишь, он сидит в темноте один и ждет нашего возвращения…

— Кто? — спросил я, хотя отлично понимал кто.

— Крис. Видал, с какими виноватыми глазами он приехал? Фильм «Коммунист» помнишь? Личный пример…

Долго шли мы, не обмениваясь ни словом. Темнота догоняла нас сзади, и усталость спадала. Думалось о хорошем. И чем больше темнело вокруг, тем светлее становилось на сердце.

— А знаешь, — сказал вдруг я, — давай ничего ему не скажем. Завтра выйдем все втроем на работу, как раньше — и не было ничего. И не вспоминать никогда, ладно?

— Ага! — радостно согласился Левка. — В конце концов ничего не случилось…

Мы зашагали быстрее, и тренога перестала резать плечо, и стало не так одиноко.

Когда мы вошли в дом, Криса уже не было. Он отправился в клуб, даже не убрав со стола.

Ночью не спалось, хоть и устал я, как собака. Ворочался с боку на бок — все боялся проспать завтра утром. Для нас это было бы катастрофой. Сделаем сорок пять точек за день — твердо решили мы с Левкой. И пусть для этого нам придется встать в четыре часа утра.

А Криса мы решили просто игнорировать. В конце концов, у нас тоже была своя гордость. Уходя, он разрыл весь Левкин чемодан, выбрал галстук получше и носки. Все это, конечно, чепуха, но разве не обидно?

Посмотрим, какое у него будет лицо, когда мы закончим нивелировку и положим подсчеты на стол. Мы не будем ни на чем настаивать, мы просто вручим ему журнал и уедем с Петровичем. А там пусть поступает, как сочтет нужным.

Наконец я не выдержал. Сел на полу, огляделся — Криса еще не было. Левка, укутавшись, спал — и я тихо, стараясь не шлепать ногами, вышел во двор.

Звездное небо было так прозрачно, так пропитано светом, что я, не спустившись еще по лесенке, замер от восхищения. Мне не было видно луны: она стояла где-то над головой, за крышей, темная глыба дома загораживала ее, но весь воздух вокруг словно звенел от ее могучего, непобедимого присутствия. Тени молча лежали на земле, растянувшись странно, как люди, упавшие ниц и прикрывшие большими черными ладонями лицо. Все предметы белого цвета гордо фосфоресцировали, а высокое небо мерцало каким-то бледно-синим сиянием.

Я тихонько спустился по скрипучим ступенькам и пошел босиком к калитке по холодной земле. Вдруг негромкий смех толкнул меня и остановил на полдороге. Я растерянно оглянулся — кто-то невидимый смеялся надо мной, тихо смеялся надо мной из лунной тени, и я не мог понять, откуда доносится этот смех. Но смех повторился. И правда, что может быть смешнее худого человека в белой майке и длинных-предлинных трусах, крадущегося ночью по двору! Я не видел их, но уже знал с уверенностью, что это были Крис и Ленка.

Я почувствовал; что краснею. Если бы кровь могла светиться, то лицо мое, шея и плечи выступили бы из темноты ярко-розовым пятном.

— Ну зачем ты остригся, Генка? — ласково сказал голос Ленки, и я отпрянул в сторону, как заяц-русак.

Они сидели в двух шагах от меня, за калиткой. Стоило просунуть руку сквозь планки ограды — и можно было бы коснуться спины Криса. Его рука с закатанным до локтя рукавом рубашки лежала на спинке скамейки, и сверху мне было видно, как пальцы другой руки методично и неторопливо перебирают пуговицы на ее платье.

— Ну зачем ты остригся? — настойчиво повторила Ленка, лежа у него на коленях и глядя снизу вверх огромными глазами. — Кудрявый был бы такой хорошенький…

Рука Криса шевельнулась, и что-то с легким стуком упало на скамейку и потом вниз.

— Пуговица, — тихо засмеялась Ленка. — Потом поищем, ладно?

И долгая-долгая наступила пауза. «Так», — сказали себе, и у меня потемнело в глазах. Нет, мне не было больно и даже завидно не было: дальше пуговиц у меня просто не хватало фантазии, дальше пуговиц для меня начинался мрак, так что нечему было завидовать. Просто я чуть не потерял сознание от какой-то странной жути. А ведь это и вправду страшно: прирученная, притихшая, как домашняя кошка, красота…

«Так», — сказал я себе еще раз, закрыл глаза и медленно пошел домой.

— Тут у тебя какие-то странные крепления, — с усмешкой сказал у меня за спиной Крис. И не было у него в голосе никакого счастья. Ничего не звенело в нем — одна лишь была усталость и добродушная лень.

Я шел к веранде и думал: а может быть, так и надо? А может быть, и не нужно им нашего счастья, которое в каждом слове звенит? От счастья твой голос становится странным и тонким, лицо покрывается красными пятнами, в глазах стоит отчаянная, мучительная глупость. А то и вовсе сникаешь, глотая язык и вытягивая тонкую шею. Кому же ты нужен такой, счастливый?.. Может, и нужно-то им всего лишь, чтобы кто-то лениво и устало отвечал на их настойчивые вопросы…