Валерий Алексеев – История первобытного общества (страница 56)

Развитие частнособственнических отношений проникло и в большую семью, разрушая свойственные ей коллективистические порядки. Ее глава стремился стать единоличным распорядителем семейного хозяйства и собственником семейного имущества, усилить свою власть, стать неограниченным домовладыкой. Это вызывало сопротивление других взрослых мужчин, старавшихся обособить свое имущество и образовать со своими женами и детьми самостоятельные семьи. В связи с этим участились выделы и разделы — большие семьи делились на другие, пока еще также большие, но уже меньшие по размерам семьи. Но и они оказывались непрочными: раздираясь внутренними противоречиями, они делились снова и снова. Большесемейная община неуклонно уступала место малой, или нуклеарной (иногда называемой моногамной), семье, состоящей только из родителей и их детей и воплощающей в себе развившиеся частнособственнические начала.

Таким образом, если сопоставить процесс становления частной собственности с развитием семьи, то в нем могут быть выделены три этапа:

первый этап — выделение в роде собственности больших семей, частной по отношению к внешнему миру, но коллективной, групповой по отношению к самой семейной общине;

второй этап — выделение так называемой отдельной собственности глав больших семей, обособляющейся уже и по отношению к групповой собственности большесемейного коллектива;

третий этап — выделение собственности малых семей, надолго становящихся основными носителями частнособственнических отношений.

Гальштатская бронзовая фигурка конного воина со шлемом, дротиком и щитом VI в. до н. э.

Появление избыточного, а затем прибавочного продукта способствовало развитию войн. Межплеменные столкновения существовали, конечно, и раньше. Они возникали из-за нарушения племенных границ, из-за убийства или обиды, нанесенной соплеменнику, и по другим поводам. Однако они были относительно редки. Люди классического родового общества не были заинтересованы в войнах и прибегали к вооруженным столкновениям лишь как к крайнему средству, обычно стараясь ограничиться «малой кровью», например, решив конфликт поединком одной или нескольких пар противников либо уравнением счета ранений или убийств. Теперь, с появлением богатств и жажды наживы положение изменилось: грабеж давал возможность быстрого и легкого обогащения. Поэтому эпизодические столкновения приняли характер массовых и организованных, они могут быть названы собственно войнами. Война, которая стала вестись ради грабежа, сделалась, по выражению Энгельса, «постоянным промыслом». Победители забирали с собой все, что представляло ценность, — сокровища, оружие, скот, рабов, а затем в связи с ростом народонаселения стали также захватывать соседние земли — плодородные пашни, лучшие пастбища и промысловые угодья. Начала меняться сама психология людей первобытного общества: грабеж стал считаться почетным занятием, мирный труд — позором для мужчины-воина. Эта идея нашла отражение во многих эпических произведениях, начавших складываться в эпоху разложения первобытнообщинного строя, например, в «Калевале»:

Не нужна мне кладовая; Серебро, что взяли с бою, Несравненно мне дороже, Чем все золото здесь дома, Серебро, что взято плугом.

Появление войн как постоянного промысла способствовало развитию военной техники и военной организации. Именно в это время появилось высокоспециализированное, отличное от охотничьего наступательное и оборонительное вооружение — боевые копья и палицы, мечи, щиты, шлемы, панцири, латы. Вокруг селений повсеместно возникли оборонительные сооружения — земляные валы, рвы, палисады. К началу железного века во многих странах Европы и Азии широко распространились особые укрепленные убежища — крепости, боевые башни и т. п., где население спасало свою жизнь и имущество во время вражеских набегов. Усложнились приемы боя, усовершенствовалась тактика нападения и обороны, потребовалось упорядочение ведения совместных военных действий. Племенная организация получила резкое преобладание над родовой и стала превращаться в своего рода военно-племенную организацию. В целях войны и обороны племена повсеместно стали объединяться в союзы и конфедерации частью родственных, частью неродственных между собой племен.

Битва. Изображение на камне эпохи викингов. Остров Готланд.

В этих условиях большое значение приобретал военный предводитель, от искусства которого во многом зависели судьбы соплеменников. Поначалу это был обычный главарь, но в дальнейшем, как правило, появлялся особый военный вождь племени или союза племен, оттеснявший на задний план других старейшин. Военную силу племени или союза племен составляли все боеспособные мужчины, весь вооруженный народ, но и среди них стали выделяться сильные и храбрые воины, постоянно участвовавшие в грабительских походах и постепенно группировавшиеся вокруг военного предводителя в качестве его дружины. Возникла специфическая организация власти, которую Маркс и Энгельс вслед за Морганом назвали военной демократией. Это была еще демократия, потому что еще сохранялись все первобытные демократические учреждения: народное собрание, совет старейшин, племенной вождь. Но с другой стороны, это была уже иная, военная демократия, потому что народное собрание было собранием лишь вооруженных воинов, а военный предводитель, окруженный и поддерживаемый своей дружиной, приобретал все больше влияния и власти за счет других старейшин. Система военной демократии еще предполагала равенство всех воинов: каждый участник грабительского похода имел право на свою долю добычи. Но, с другой стороны, она уже не знала фактического равенства: не только военный предводитель, но и его приближенные и дружинники забирали себе большую и лучшую часть награбленного. Так, у алеутов, у которых в середине XVIII в. начинала складываться система военной демократии, при дележе добычи военный предводитель и привилегированные воины забирали себе всех пленных, в то время как остальные должны были довольствоваться своей долей захваченного оружия и предметов обихода. В племенах арабских кочевников военные предводители и их помощники забирали себе после набега всех угнанных кобылиц или всех беговых верблюдов и т. д.

Более или менее выраженная система военной демократии была свойственна большинству народов мира, переживавших переход от родового строя к классовому обществу. Судя по историческим, археологическим и фольклорным источникам, военную демократию знали общества библейских евреев, древних греков, этрусков, римлян, скифов, сарматов, кельтов, германцев, норманнов, доисламских арабов, героев кавказского нартского эпоса и многие другие. Этнографически военная демократия хорошо известна у племен банту в Африке, а ее начальные этапы — у ряда племен Северной Америки и Сибири.

Панцирь тлинкитского воина.

В то же время часть ученых считает, что военная демократия не была универсально свойственным всем народам мира явлением. Некоторые народы, переживавшие разложение общинно-родового строя (например, жители ряда островов Океании), не знали сколько-нибудь выраженной военной демократии. В последнее время обращено также внимание на то, что военно-демократические порядки и структуры не перерастали непосредственно в порядки и структуры классового общества. Между теми и другими лежали военно-иерархические формы, с развитием которых в военной организации общества оставалось все меньше места былой первобытнообщинной демократии, а на первый план все больше выходило неравенство, иерархическое соподчинение рядовых воинов, младших и старших дружинников, мелких и крупных военачальников.

Это, однако, расхождения по относительно частным вопросам. Роль самих войн в процессах разложения первобытнообщинного строя общепризнана. Грабительские войны, будучи обусловлены появлением богатств, в свою очередь сделались важным фактором развития частной собственности и вместе с тем зарождения классов и государства.

Неизбежным следствием появления регулярного прибавочного продукта и частной собственности было возникновение социально-экономической дифференциации. В то время как у родоплеменных старейшин, жрецов и особенно военных предводителей с их дружинниками скапливались богатства, другие общинники обладали лишь незначительными излишками или не обладали ими совсем. Да и рядовые общинники по разным причинам (условия хозяйственной деятельности, численность и половозрастной состав семей) оказывались в неравных условиях. Это неравенство углублялось тем, что престижные экономические отношения, в прошлом в основном межобщинные, стали все шире проникать в общину. Тем самым сюда стал проникать и принцип эквивалентности дачи и отдачи, вытеснявший прежний принцип безвозмездного, уравнительного распределения. За материальную помощь, полученную сородичем или однообщинником, ему теперь приходилось расплачиваться — сперва в том же, а затем и в большем размере.

Фактором, который в значительной степени усилил и ускорил начавшееся имущественное расслоение, стало рабство. В ненарушенной родовой общине, не располагавшей регулярным избыточным продуктом, рабство было невозможно. Поэтому пленные мужчины здесь обычно умерщвлялись, а женщины и дети усыновлялись, становились полноправными членами племени победителя. Иногда, особенно в тех случаях, когда нужно было возместить потерю убитых в бою, усыновляли и мужчин. Так, по одному из сообщений XVII в., у некоторых племен североамериканских индейцев военнопленных передавали тем семьям, которые потеряли близких родственников. «Если пленников принимали, наступал конец их бедам: их одевали наилучшим образом, они были совершенно свободны, хотя и не могли вернуться в свою страну, и пользовались всеми правами того, на чье место были приняты. Но чаще их отвергали, и они погибали в пытках».