Валерий Аграновский – Лица (страница 39)

Вы шагаете по школе, и ни один человек не говорит вам «здрасьте», все говорят: «Добрый день». Даже внешний вид ребят стал иным. Всего полгода назад они стриглись сами. Или по четвергам, после дождичка, ездили в город. Теперь парикмахер приезжает из города в школу. Тут уже очередь. Ажиотаж. Племянник и дядя Свирские из девятого класса на спор постриглись наголо!

Летопись школы. Огромная тетрадь, сброшюрованная в виде альбома. По решению совета справедливых туда заносятся раз в месяц самые значительные события из школьной жизни. И хорошие и плохие. С фамилиями. «Навечно». «Для потомков».

Слет лучших учеников. На какой час его назначить? После уроков? Нет, это неверно. За пятнадцать минут до окончания последнего урока! Чтобы «лучший» мог на глазах всего класса собрать книжечки в портфельчик и гордо выйти из класса! И нечего бояться, что парень недоучится пятнадцать минут, — он «лучший», ему это не страшно, — важно то, что он получил право на зримое, наглядное отличие от всех остальных.

Это тоже плохо? Это тоже игра?

Если Юрию Павловичу Кардашову легче проводить в жизнь свои и чужие идеи, находясь на посту учителя, директора школы, а не пионервожатого — а так оно и есть на самом деле, — то в добрый час. Хотите поспорить с ним — спорьте. Только давайте договоримся ему не мешать.

Школа на подъеме. А дети — это глина, фантастическим образом обладающая талантом самоваяния. Если ты из них ничего не вылепишь, они сами из себя начнут лепить.

Но что?

1966 г.

ИСКАТЕЛЬ

Название для этого очерка я взял из письма, которое приведу полностью, но прежде хочу вас предупредить: речь пойдет о вопросе, таком же древнем, как мир по сравнению с нашей жизнью, и таком же юном, как жизнь по сравнению с миром. Лучше всех вопрос сформулировали еще Шекспир и Маяковский обоюдными усилиями: «Кем быть или не быть?»

Здесь нужна вдумчивость.

Итак, читайте письмо, а потом я расскажу вам об авторе. Не знаю, как он, а я не жалею о нашем знакомстве.

«Уважаемый товарищ Аграновский! Долго не решался Вам написать, но, как видите, решился.

Два года назад я кончил одиннадцать классов. Учился, чтобы сказать, отлично — нет, а хорошо — можно (одна тройка по тригонометрии). Теперь поступать. Куда? Ага, отец вспомнил, что в детстве я мечтал о самолетах. Пришлось поехать в Харьковское авиатехническое училище. Прожил там полмесяца и вместе с еще одним земляком вернулся домой: неинтересно.

Дома как дома, мать рада приезду сына. Но тут бросились ко мне учителя: иди в институт! В какой? Где меньше конкурс. Оказалось, в мед. Поехал как из-под палки (о медицинском у меня никогда и в мыслях-то не было). Экзамены сдал, но по конкурсу не прошел (может, и к лучшему). Теперь куда? Остается — в колхоз? Он мне за пять летних сезонов надоел. Правда, нетяжело, и платят прилично, и весело, не один же я там, но — неинтересно.

Тут дал о себе знать дядя из Луганска. Приезжай, говорит, работы хватит, а там, может, и учиться пойдешь. Я и поехал с грехом пополам. Теперь работаю в Луганске, в геологоразведке. Работа, я б сказал, нелегкая, приходится и по неделе не бывать дома. Но беда не в этом, а в том, что и тут неинтересно. Держат меня несчастные 150 рублей, которые я получаю каждый месяц, потому что не всюду их еще и получишь. Я мог бы давно уйти на другую работу, но боюсь, и там будет неинтересно. А как смотрят на тех, кто бегает с места на место, сами знаете.

А, все равно уйду!

Так что же в Ваших силах мне посоветовать, куда определиться, чтобы насовсем или надолго? Идти работать, где легче, а поступать, куда недобор, где сидит знакомый с портфелем, или куда интересно?

Где мое «интересно»?

Посоветуйте, прошу Вас, пожалуйста.

Скажу по секрету, люблю приключения. Одно из них. После приезда в Луганск я часто вечером сажусь в первый попавшийся трамвай или автобус — и понеслась по городу! Выхожу в незнакомом ночном Луганске и, ни у кого не спрашивая, добираюсь домой. Сумею, приду вовремя, а нет, так утром (матери нет, ругать-то некому). Скажете, глупо? Глупее не бывает. Но зато интересно. Равносильно хорошей книге или киноприключению.

Извините за глупую, но правдивую писульку. Всего хорошего. Мне девятнадцать лет (есть еще время набраться ума). Игорь Липчук».

Должен сказать, из всего того, что я напридумал об Игоре и тащил с собой в командировку, мне удалось привезти назад единственное: симпатию к этому парню. Все остальное развеялось, не подтвердилось. И слава богу. Сижу я теперь дома перед стопкой бумаги и думаю о том, как важно иметь дело не с придуманным человеком, отштампованным нашим небогатым воображением, а с реальным, живым, у которого неповторимая внешность, своеобразный характер, нетрафаретные поступки и, представьте, совершенно самостоятельные мечты и взгляды на жизнь.

Хотите знать, какой он, этот парень?

Разный.

ПОСТУПКИ. Этим летом в Донце было много гадюк. Если кто замечал черную палку, плывущую против течения, немедленно поднимал крик, и все вылезали на берег. А Игорь, наоборот, нырял в воду. И прислушивался: как только раздавался писк лягушки, — туда. Гадюки затягивали лягушек за задние ноги. Затянут, набухнут, станут неповоротливыми, тут их и хватай у самой головы. Когда он потом носил их по пляжу, девчонки визжали, а ребята смотрели с трехметрового расстояния и просили шкурки. Из гадюк получались хорошие пояса — черные, чуть-чуть посеребренные. Девчонкам были впору короткие гадюки, а Игорь — большой, крупный — все лето искал себе длинную, но так и не нашел.

Когда я приехал к нему, он стоял на «голубятне», на самой верхотуре буровой. Летел я до Луганска самолетом, потом ехал «газиком» километров шестьдесят, потом немного пешком до вышки, и вот теперь еще нужно было метров двадцать лезть наверх. Полез. Лестница хоть и железная, но старая, без многих ступенек, от ветра качается. Противно. Да и сама «голубятня» скрипит на ветру. Зато обзор отличный. Постояли мы с ним немного, познакомились и решили спускаться. Игорь мне говорит: «Жаль, нет у меня для вас лишних рукавиц». И после этих слов — р-р-раз! — прямо по двадцатиметровому металлическому столбу до самой земли. До сих пор не знаю, что бы я делал, окажись у него лишние рукавицы. Спустился я, однако, по лестнице и спрашиваю: «А как же техника безопасности?» — «Никто ж не видит…» — смеется.

Мальчишка.

ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА. И вдруг узнаю, что он копит деньги. Получает и аккуратно откладывает: на костюм, на пальто, на мотоцикл. Велосипед уже купил. Вечером в субботу берет с собой рубль и отправляется «кутить» в город: пятьдесят копеек на кино, сорок на мороженое и еще на трамвай в оба конца — все точно рассчитано. Однажды я заметил, как он считает деньги. Лицо с чуть припухшими веками, такое, какое бывает у спящих младенцев, а между бровями — сорокалетняя складка…

Ну что ж, презирать его за жмотство «не по годам»? А он говорит: «Когда я жил в деревне с мамой, папой и бабушкой, я думал, что все берется из погреба. Маслице? Бабушка лезет в погреб. Молочко? Снова в погреб…»

Узнал человек цену деньгам, понял, сколько весит копеечка.

То ли от деревенского своего происхождения, то ли по причине полной самостоятельности, но Игорь довольно быстро научился и готовить, и стирать, как заправский холостяк, и штопку класть, а однажды сам себе переделал брюки, как раз в то время, когда учился танцевать новый модный танец. Ну, конечно, умел и плотничать, и столярничать — кто из деревенских в таких делах не мастак? — и мог при случае накосить сена и даже подоить козу или корову.

Рабочие на буровой считали его «мужиком обстоятельным и безупречным». В его честности никто никогда не сомневался («Оставь полтинник, он свой доложит»), и все отмечали в его характере человеческую доброту.

Когда смена отрабатывала свои пять суток, из города приезжала машина и увозила всех в Луганск. Дома Игорь снимал спецодежду, вывешивал ее во дворе, а через сутки отбивал засохший раствор палкой. Жил он на тихой и совсем не городской с виду улице. Чистенькая, зеленая, вся состоящая из деревянных домиков и крашеных заборов, на которых ржавели надписи о злых собаках, она начиналась сразу за переездом через железную дорогу и тянулась метров на триста, если не больше. Когда я однажды приехал к Игорю домой, все уличные собаки дружно облаяли такси, а на лай высыпали из калиток ребятишки. Собрались вокруг машины, словно впервые ее увидели — босиком, голые пупы, пальцы в носах, смотрят снизу вверх. «Где Игорь Липчук живет?» — «А он на лаботе!»

Вот этих ребятишек Игорь и катал на велосипеде каждое воскресное утро от дома до автобусной остановки, минут пятнадцать в оба конца. Он зашпиливал снизу брюки, выводил из калитки своего «жеребца», а дети уже торопились со всех сторон, протягивая Игорю руки: они знали, что с грязными ногтями на «жеребце» им не сидеть.

Все люди вокруг были для Игоря «добрыми» — счет им он вел со своей первой учительницы, которая за верный ответ давала ученикам конфеты. С тех пор он вел себя с окружающими так доверчиво, словно, кроме конфет, от них ничего нельзя получить. Пока что ему везло: обижали его редко. «А злых людей ты встречал?» Он ответил немедленно, без сомнения: «Да! Две недели назад в гастрономе!» И тут же выключился из разговора, больше ничего не сказал, не захотел вспоминать.