Валериу Реницэ – Взятка Богу. Рассказы (страница 2)
Я нащупал в кармане выручку с десятка проданных пластинок и, решив больше не испытывать судьбу, пошёл искать своих молдаван, которые отправились учиться грамоте. Тогда ещё не было заключенных правительственных соглашений об обучении и обеспечении стипендиями лучшей части молдавской молодежи в румынских лицеях и высших учебных заведениях. Прибывшие после учёбы в Кишинёв первые орумыненные студенты строго спрашивали с порога, почему в их отсутствие граждане Молдовы ещё не стали румынами. Это начиналось на моих глазах в Яссах…
За полгода молдаванин, даже если ему 20 лет, мало меняется, поэтому земляки приняли меня добродушно. Я, как истинный сурученец, запасся домашним вином, а местная колбаса мало чем отличалась от советской. Мы соорудили на одной из кроватей наш небогатый стол. Не исключаю, что этот январский вечер 1990 года, отуманенный сурученским вином, и был первым заседанием Альянса за европейскую интеграцию.
Второе заседание АЕИ, через двадцать лет, происходило без меня. На первой встрече не было тостов за Великую Румынию, не было никакого пафоса и слов восхваления. В памяти остался сладкий привкус вина – прекрасного гибрида «Лидии» и «Молдовы». Мы говорили о потенциале здешних профессоров и те, которые успели проучиться в Кишинёве год-два, пускались в осторожные сравнения.
По тому, как мои земляки были одеты, как тянули руки к столу и как прикладывались к бокалу, было ясно, что голод и холод они испытывают наряду с румынами. Уехали они из сытой и богатой страны ради какой-то зыбкой перспективы. Но они угадали!… Или угадали их политически зрелые родители, которые уже писали под столом реквием по большой стране. Кто-то из их наставников в Вашингтоне уже знал, что за румынским социализмом падёт советский. Через румынскую диаспору США эти сведения просачивались к тем, кто желал мне здоровья за общежитским столом. Отправившись в Румынию в конце 80-х, они догадывались, что вернутся не в МССР, а в другую страну, и что им предстоит сорвать большой куш. Ничего такого я тогда не знал. В тот памятный вечер участники застолья больше интересовались стихами румынских поэтов-диссидентов да двумя робкими, как лань, девушками с севера Молдовы, у которых от вина нарисовался румянец на бледных щеках.
Оставшиеся пластинки мне помог продать молодой ясский литератор, имя которого сегодня мало что значит для румынского Парнаса. Он был гидом нашей делегации, гоняя нас по проторенным туристическим маршрутам с перерывами на обед и покупки. Я искренне удивился пристанищу Иона Крянгэ, где он принимал Михая Еминеску. Стоять в той лачуге не мог даже я при моём скромном росте. Я подозревал, что из-за тесноты могучий Крянгэ сносил всё на своём пути, в том числе и глиняные миски со знаменитыми плацындами и сармалуцами Смаранды. Вечером мы уже сидели в знаменитом клубе ясской богемы «Каса Погор». Наши запрутские братья разливали в прозрачные бутылки нежное вино «Мускат Отонелл». Далеко за полночь в «Каса Погор» звучали стихи, играли лэутары и, как в знаменитых финалах сказок Крянгэ, лились реки прекрасного вина.
Перед отправкой в Пятра Нямц наш гид отрапортовал, как ушли пластинки и по какой цене. Он вручил мне деньги и отказался от процента. Как все-таки изменились румынские дельцы лет за десять после моей торгово-культурной миссии на берегу Бахлуя! Я опять ударился в торговлю и рискнул в конце 90-х отдать румынскому бизнесмену на реализацию три тонны молдавского сахара. Только потом я сообразил, что этот бизнесмен очень походил на одного из тех мошенников, которые украли мои шапки в Хала Чентралэ.
Я бережно храню воспоминания о Пятра Нямц, этом чистом, наполненным горным воздухом городке. Он окружен с трёх сторон высокими горами и похож на чашу с чёрными краями, наполненную благоухающими лепестками роз… Нас устроили в пятизвёздочном отеле – в Гостином доме Чаушеску, построенном двумя годами раньше румынской революции. Блеск спален и туалетных комнат меня ошарашил. Три года спустя я остановился в нью-йоркском гостиничном апартаменте с невообразимой платой за одну ночь в рамках государственной туристической программы США. Может, я что-то подзабыл, но по роскоши Гостиный дом в Пятра Нямц ничем не уступал шедевру американской гостиничной архитектуры. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не завернуть в эти места, когда езжу дорогой через Брашов.
Мне запомнился монастырь Агапия, что расположен близко к Пятра Нямц. Нас проводил к старцу монах, стихи которого мы слышали на встрече с читателями в муниципальной библиотеке. Служители монастыря, одетые в чёрное, двигались как живая ртуть. Обед был королевским. К столу подали простые деревенские блюда, которые я обожал: круги мамалыги на толстых досках, как жёлтые солнца, зама, а по желанию борщ со свиными ребрами и свежей капустой, молдавский омлет – скроб со шкварками, солёные красные помидоры, грозящие разорваться от переполняющего их сока, и сухое красное вино, напоминающее по вкусу сурученский гибрид.
По пути домой я остановился в Яссах, где в одном из магазинов купил джинсовый костюм. Хотя в его расцветке не хватало оригинальной голубизны, куртка была добротной и тёплой, как раз по погоде. Сопровождал нас молодой худощавый человек на иномарке. Его коллеги по юридическому факультету говорили, что он неплохо разбирается не только в университетских науках, но и в жизни. Парень уже успел сколотить небольшой капитал на приграничной торговле. Это был наш будущий премьер…
Одесса
После рождения третьего ребёнка джинсы мне стала покупать жена. Последние были в меру узкие и в меру «рваные», так, чтобы сильно не контрастировать с моим возрастом. Жена предпочитает классический стиль, но уважает моё сопротивление галстукам и пиджакам. Именно в этих джинсах я и поехал однажды в Одессу.
Мы вместе с моим другом ехали на стареньком джипе, и я то и дело всматривался в цвет джинсов. Тоска по настоящему пиву сокрушала наши сердца, и мы стоически переносили проверку на таможнях. Моя «Хонда», как мудрая лошадь, устремилась в сторону первого украинского поселения через Днестр, а потом на всей скорости к заветному городу. В Одессу, к морю! Мы полгода рвались сюда…
С некоторых пор у нас появилось много свободного времени и много преданных друзей: Бунин, Паустовский, Бабель и, конечно, Куприн, так же любивших и описывающих этот город. При мысли об Одессе на горизонте немедленно появлялся и знаменитый погребок «Гамбринус». Попав впервые в это заведение, на углу улиц вице-адмирала Жукова и Дерибасовской, мы заказали пиво в тяжелых бокалах, ледяную водку и «Шаланды, полные кефали». Мы вглядывались в стены подвала и еле удерживались от желания задать вопрос, который привел двоих уже не юных молдо-украинцев в знаменитую пивную. Мы увидели и сцену, на которой, как нам казалось, когда-то играл волшебник – Сашка-музыкант. После третьего бокала, пользуясь галантностью или нерасторопностью моего друга, я подозвал официантку и задал ей вопрос, ради которого мы и приехали в Одессу: «А за каким столиком сидел Куприн?» Ее безразличные глаза потухли. Последовала нудная и, видимо, давно заготовленная история о кочующем «Гамбринусе». Разочарование было настолько глубоким, что было решено порвать с этим городом навсегда.
Мы определенно недооценили одесситов! Мы подозревали их в нечестности и циничности, понимая, что одесские официанты могут обвести нас вокруг пальца, подать под видом свежей разогретую трехдневную картошку и оглушить убойным счётом. Но чтобы вот так вероломно кинуть в нашу душу куском тухлой рульки?! Оказывается, сайт «Гамбринуса» был рассчитан на наивных. Нет, разнообразное меню существовало на самом деле, и в подвальных колонках раздавались, как на самом сайте, песни Утесова… Однако не сохранился не только столик Куприна, но и сам подвал подменили незаметно для несведущих… Оказывается, после войны «Гамбринус» передвинулся к центру старого города – поближе к богатым клиентам.
Так развеялась мечта попить пива за столами, где сидели знаменитости. Но мы не были снобами… Мы приезжали в город дешёвого золота и вкусной рыбы ещё и ещё, пока в одно похмельное утро в недорогом гостевом доме «Де Ришелье» мы спросили себя – а что, собственно, нас тянет сюда? В Кишинёве нет моря, но и в Одессе мы его почти не видим… У нас, что, хуже готовят? У нас, что, нет старого города? У нас, что, нет своего хорошего пива? На последний вопрос мы ответили сразу, в то же утро. Пускай не обижаются на нас молдавские пивовары, но такого пива, как в «Люсдорфе», ресторане со своей пивоварней, мы в Кишинёве не пробовали. Но, в конце концов, не ради одного же пива мы снаряжали каждый месяц экспедицию для очередного набега на порт…
Вряд ли это был литературный вопрос, так как литераторами в то время не был ни я, ни мой друг. Дикий молдавский капитализм давно уже заставил нас предать своё филологическое образование. Так почему же нас манила Одесса? Мы не романтики. И в Молдове вряд ли найдется хоть один романтик. Власть доморощенных олигархов и политического туризма давно заставила нас уйти в себя или за границу. Под впечатлением эзотерической литературы я попытался объяснить другу, что, оказывается, там, возле моря, мы становимся самими собой, и нам удается главное в жизни – поуправлять реальностью. Ведь счастье заключается в том, чтобы жить так, как хочется, чтобы нам не мешали умными советами и давали заниматься любимым делом. Я полагал, что, оторвавшись от нескончаемых дел, от работы, которую нужно делать за деньги, мы переступали порог не гамбринусов, а царства свободы. И, может быть, воображаемый берег моря усиливал это ощущение. Моя философия была скорее временным или частичным решением вопроса. В следующий раз, говорили мы себе, мы поедем в другой погребок – «Трубадур» или «Пивной Сад», и новые ощущения подтолкнут нас к ответу.