Валерио Эванджелисти – Предзнаменование (страница 26)
Получив всю эту информацию, Мишель не прочь был бы вернуться в реальный мир. Но на его беду он не контролировал действие напитка. Еще Ульрих предупреждал его:
— Действие будет продолжаться и против твоей воли. Это та цена, которую мы платим за высшее знание.
Демон, притаившийся в темноте, перестал нашептывать ему на ухо, но Мишель не почувствовал облегчения. Он впал в болезненную каталепсию, и его тело каким-то омерзительным волокном, выходящим из затылка, соединилось с собственным двойником, который свободно кувыркался в пространстве, заглядывая в глубины космоса, недоступные человеку.
Наконец эта пытка закончилась. Мишель обнаружил, что лежит на чердачном полу, довольно далеко от опрокинутого кресла. Он ощупал себя: чувствительность возвращалась, мышечные судороги прекратились. Отчаянным усилием воли, сильно шатаясь, он поднялся на ноги. Голова болела, но боль быстро стихала.
Он с трудом поднял кресло и, задыхаясь, упал в него. Потом какое-то время не то засыпал, не то терял сознание, а когда окончательно проснулся, тело его слушалось, а разум был ясным, как никогда. Ничего не болело. Сердце отчаянно колотилось, но после таких переживаний это было неудивительно.
Теперь оставалось только спуститься к Магдалене и выкрикнуть ей в лицо имя, которое она так старалась скрыть. А может, и убить, если она сознается, что испанец — ее любовник.
Нет, пожалуй, убивать ее он не станет, ибо в тот же миг убьет и свое будущее. Он унизит ее, опозорит, а затем выгонит из дома, и она снова пойдет по тавернам, а потом и по самым непотребным заведениям.
Приняв решение, Мишель двинулся к люку, однако смутное беспокойство вернуло его обратно. Все увиденное стало исчезать, как исчезает сон после пробуждения, и он рисковал растерять отдельные фрагменты. Надо было запечатлеть их на бумаге, пока они окончательно не испарились. Но нельзя доверяться рассудку: чтобы видения приняли завершенную форму, все рассудочное надо изначально отмести. Он подбежал к столу, стараясь сохранить в глубинах сознания ночные образы. В ушах снова зазвучало хриплое бормотание. Он пододвинул стул, вынул из чернильницы гусиное перо и записал то, что нашептывал незнакомый голос:
Наверное, он хотел написать Selene, луна, но рука повиновалась не его воле. Вышло что-то вроде первой строки стихотворения.
Он предоставил перу дописать дальше:
Написав эти слова, он почувствовал, наконец, что свободен и снова владеет собой. Шепот стих. Мишель перечитал написанное. Главные черты видения были схвачены. Коршун, то есть испанец, затаившийся в ночи на той же дороге, где в тот вечер они видели вереницу беженцев. Магдалена, противница материнства, которая лгала неоднократно и настолько возмутительно, что комету, которую они вместе наблюдали пять лет назад, можно считать провозвестницей не только войн и катастроф, но и ее измены.
Мишель сложил листок вчетверо и спрятал в ящик. Потом поднялся, потушил свечи и пошел на свет, пробивавшийся сквозь щели люка. Он наслаждался мыслью о том, какое утонченное наказание он уготовит жене.
БЕГСТВО КОРШУНА
Прованс, как и предвидел герцог Монморанси, стал для имперских войск моральной западней. Некогда цветущие поля покрылись пеплом, лавки в брошенных селениях были удручающе пусты. Перебив бессчетное число крестьян и изнасиловав женщин всех возрастов, войско Карла V было застигнуто врасплох начавшимся голодом. Правда, оставались еще монастыри, где укрывалось население, по всей видимости захватив с собой какую-то провизию. Но император, желая сохранить за собой славу доброго христианина и снискать расположение Папы Павла III, разослал своим наместникам строжайший указ не трогать монастырей и культовых сооружений. Даже ландскнехтам пришлось покориться, может, потому, что теперь в войске они составляли меньшинство. Если кто из них и выпаливал когда из аркебузы по монастырской стене, то только для того, чтобы напомнить сидельцам, что их смертный час всего лишь откладывается.
Как всегда, скопление полуголодных, грязных и плохо устроенных солдат способствовало вспышкам болезней. Все началось с золотухи, кишечных заболеваний, паразитов, лихорадки от дурной воды. А потом, в который уже раз, появилась и царица всех зараз — чума. Первыми с ней столкнулись жители Лангедока и областей, лежащих к северу, где находился и Аген. Именно эти места дали приют многочисленным беженцам из Прованса. Среди беженцев стали попадаться люди с пятнами зловонного гноя на коже, они бредили и совсем не держались на ногах. Зачастую больные падали на землю и тут же умирали, в последнем содрогании избавляясь от мучившего их озноба. Однажды в Аген заехала телега, нагруженная трупами. Возница давно умер по дороге, и испуганные, в пене, лошади мчали телегу куда глаза глядят. Тогда бальи велел закрыть городские ворота и беженцев больше не впускать.
Когда Диего Доминго Молинас узнал от Скалигера о том, что в городе объявлен карантин, он стал взвешивать все «за» и «против» такой ситуации.
— Ведь выехать можно? — озабоченно спросил он.
— Конечно, выехать можно, по крайней мере пока. Но тот, кто уедет, вернуться уже не сможет.
Молинас обдумал новость. Он уже с месяц гостил у Скалигера, а в Аген регулярно наведывался в течение двух лет. Обычно он останавливался у кардинала делла Ровере, однако тот предпочел уехать из города после оккупации Прованса. Без особого энтузиазма Молинас поселился у Скалигера, сломив его сопротивление щедрым подарком, преподнесенным в качестве компенсации за беспокойство.
— Вы полагаете, что нынче Нотрдам нанесет вам визит? — спросил испанец.
Скалигер поморщился.
— Думаю, да, но это будет один из последних визитов. Я благодарен ему за то, что он своими настоями исцелил от эпилепсии мою жену. Однако я не выношу его дружбы с этим гугенотом Филибером Саразеном. Саразен славный малый и прекрасный аптекарь, но он еретик, достойный костра, и, как говорят, мохнатый осел в человеческом облике.
— Однако еще вчера вы говорили, что прочите его в наставники своим детям, когда они подрастут.
— Ну да, я надеюсь, что со временем он вернется к истинной вере.
С каждым днем Молинасу было все труднее переносить бесконечные противоречия своего хозяина. Он предпочел сменить тему.
— Вы просмотрели рукопись, что я вам оставил?
— Ту, что называется «Arbor Mirabilis»?
— Кажется, других я вам не давал.
Скалигер развел руками.
— Я все еще знакомлюсь с ней. Это истинная загадка. Она написана на незнакомом языке, хотя алфавит наш. Ясно, что это шифр, но на первый взгляд — это язык другого мира, и он чужд и нашему, и всем другим языкам.
— А иллюстрации ни о чем вам не говорят?
— Они меня пугают. В первой части изображены растения, но если одни из них известны, другие не встречаются ни в одном из регионов познанного мира. Когда же в ней появляются человеческие фигуры, загадочность только возрастает. Здесь в рукопись включены какие-то заметки на арабском, которые невозможно расшифровать.
— Они-то меня и интересуют. Вы же говорили, что знаете арабский.
Молинас все более раздражался.
— Я его знаю, как и все западные и восточные языки, но почерк там замысловатый и очень мелкий. Мне кажется, что это вставки из другого автора, некоего Аль-Фараби.
— Вы знаете, кто это?
— Нет, и уж если я не знаю, то не знает никто. Нынче истинные гуманисты стали редкостью. Вам повезло, что вы встретили меня. Я из них лучший и, конечно, самый известный. Но мне нужно еще немного времени. Даже мои знания, столь обширные… О боже!
Скалигер бросился к открытому окну, высунул голову наружу и в ту же минуту отпрянул, бледный и испуганный.
— Посмотрите! Посмотрите сами!
Молинас отказался:
— Вы же знаете, что я не могу показаться. Что там такое?
— По улице идут люди в белом, — прошептал Скалигер, — у них большие птичьи головы, длинные клювы и сверкающие глаза. Монстры! Ужасные монстры!
Молинас вскочил на ноги и все-таки осторожно выглянул в окно, стараясь остаться незамеченным.
— Это врачи и санитары, — раздраженно объяснил он. — Клювы — это респираторы, а блестящие глаза — стекла, вставленные в полотняные маски. Ими пользуются во время эпидемий. Понимаете, что это значит?
— Нет. Скажите вы.
— Это значит, что в Агене официально объявлена эпидемия чумы. Не пройдет и нескольких часов, как улицы будут заполнены трупами.
Скалигер вскрикнул. В этот момент раздался громкий стук в дверь. Итальянец разинул рот и всплеснул руками.