Валерио Эванджелисти – Обман (страница 55)
— Я не собираюсь оставаться в Лионе. Мне надо сразу уехать в Салон.
— Мама, вы шутите? — воскликнула Джулия, — Вы не в том состоянии, чтобы отправляться в дорогу.
Вопреки собственной слабости Катерина бросила на дочь свирепый взгляд.
— Говорю тебе, я еду в Салон, и не пытайся мне помешать.
Джулия испуганно замолчала.
Тем временем они подошли к границе рабочего квартала. Клубы дыма за их плечами превратились в тоненькие струйки. Аркебузы замолчали, и это означаю, что восстание подавлено.
ИКОНОБОРЦЫ
— Знаешь… Знаете, дорогая, вы все так же прекрасны, как и раньше: просто праздник для глаз.
Жюмель лукаво улыбнулась. Было видно, что она рада видеть старого друга и случайного любовника.
— Да и ты… Извините, и вы тоже не особенно постарели. Надеюсь, вы сохранили прежнюю неукротимую энергию.
— О, стараюсь, как могу. — Рондле открыто рассмеялся. — Конечно, не так часто, как в Монпелье.
Сидя в кресле в гостиной первого этажа, Мишель благодушно следил за беседой, но счел нужным вмешаться и не дать ей ходу дальше, ибо знал бесцеремонность жены.
— Анна, угости нашего друга вареньем из апельсиновых корочек, которое мы варили вчера, — Он нарочно назвал Жюмель Анной, давая понять, что она уже не та, что прежде, — Думаю, это одно из лучших наших кулинарных достижений.
— Сейчас принесу, — весело откликнулась Жюмель.
Мишель заметил, как восхищенно глаза Рондле следили за изящным изгибом ее бедер, но это его не огорчило. Он просто поменял тему разговора.
— Должно быть, тебе хорошо служится личным врачом кардинала де Турнона.
— Да, только вот приходится все время путешествовать. Турнон ведь дипломат, постоянно загружен какими-то поручениями и все время таскает меня за собой, поскольку боится за свое здоровье. На самом деле он здоров как бык.
— Зато благодаря ему ты оказался в Салоне. Хотя не понимаю, что его сюда привело.
Рондле впервые посерьезнел, что не вязалось с его пухлым лицом и румяными щеками.
— «Те Deum»[41], который прозвучит здесь, будет иметь решающее значение, и не только для моего кардинала, но и в глазах короля. Понимаешь? Бога благодарят за то, что суд вынес оправдательный вердикт виновным в избиении вальденсов. Это безошибочно рассчитанная пощечина гугенотам, почти что вызов выйти из тени.
Мишель слегка нахмурился.
Не нравится мне этот вызов: у нас и так достаточно напряженная обстановка.
— Пойди скажи это Турнону. А еще лучше — королю. Победа при Меце прибавила ему спеси, но на самом деле он еще больше не уверен в себе. Чтобы удержать осажденную Козимо Медичи Сиену, ему хочешь не хочешь, а нужна поддержка понтифика. Вот почему во Франции взялись за кальвинистов.
Мишелю пришли на память все ужасы осады Сиены. Чтобы заставить город покориться, герцог Козимо, уже открыто поддерживая связи с Карлом V, пустил реки крови. Каждый день у городской стены вешали по десять крестьян, в назидание осажденным. Детям отрезали носы и уши, а потом посылали к сиенцам. Не было ни одной крестьянской усадьбы, которую бы не сожгли, не было ни одной мало-мальски привлекательной женщины, над которой не надругались бы самым бесчеловечным образом. Парламентариев, пришедших заключить перемирие, бросили корчиться у городских ворот, отрубив им руки и ноги.
Тосканская трагедия выразилась у Мишеля в блестящих, полных тревоги стихах, которые ему нашептывал Парпалус. Но больше всего его пугало то, что все эти жестокости могут перекинуться и во Францию, если их будет подпитывать постоянная вражда между католиками и гугенотами.
— Я не нахожу разжигание фанатизма лучшей мерой в деле… — Колокол на ближайшей колокольне начал отбивать часы, и Мишель застыл, стараясь сосчитать удары. Он все еще не мог привыкнуть к новому отсчету времени, хотя тот и был гораздо удобнее старого[42]. — Богослужение скоро начнется, наверное, тебе надо идти. Я оставлю тебе варенья на обед.
— А ты не пойдешь?
— Нет. С недавних пор меня мучают боли в ногах, и я долго не выстою. И потом, меня не было в списке обвиняемых, и мне нечего праздновать. Я боюсь религиозных противоречий как чумы. Мне кажется, мы рискуем докатиться до гражданской войны.
— Не могу отказать тебе в правоте. — Рондле поднялся и взял свой плащ. — Ты слышал: Рабле умер?
Мишель тоже встал с кресла, и лицо его опечалилось.
— Да, к несчастью. Он не первый из наших, кто ушел, но он был душой всей компании. Как он тебя называл?
— «Рондибилис», «Колобок». Под этим прозвищем он меня и вывел в третьей книге Пантагрюэля, в костюме брачного советника.
В этот момент вошла Жюмель и принесла на подносе вазочку с вареньем и два блюдечка.
— Ужасная книга. — Она скорчила гримаску. — В ней столько яду изливается по поводу нас, женщин… Словно у нас совсем нет души и мы предназначены только для удовольствия самцов, которые нас за это же и презирают.
Рондле приподнял бровь.
— Вы, Анна, мать очаровательной девочки, а месяц назад произвели на свет сына, Сезара. К матерям все штучки Рабле не относились.
Жюмель резким движением поставила на столик поднос, так что ваза и блюдечки звякнули.
— Еще до рождения детей у меня были и душа, и собственное достоинство, как и у других женщин. Вы что же, думаете, что мы начинаем существовать только с того момента, как родим сыновей для счастливой жизни или дочерей для несчастной? Ошибаетесь!
Мишель, обеспокоенный этим выпадом, поспешил извиниться:
— Не сердись на нее, Гийом. Она, может, слишком бесхитростна, но из жен она, несомненно, лучшая.
Рондле рассмеялся.
— Пусть это тебя не беспокоит. Рабле, прекрасный медик, не уставал повторять, что в женщинах вся загвоздка заключена в особой подвижности матки.
Жюмель посмотрела на него с иронией.
— Пожалуй. Однако, если мужчины умны, а женщины — нет, надо разобраться, в чем же их принципиальное отличие. Выходит, весь ваш ум заключен в том предмете, что вы имеете между ног, а мы — нет.
Рондле был настолько ошарашен, что сразу не нашелся что сказать. Потом еще громче расхохотался.
— Сдаюсь! Черт побери, Мишель, ты женился не на женщине, а на вулкане!
— Это мой крест, но и мое счастье. — Мишель ласково погладил жену по черным волосам, и та вся так и засветилась радостью. — Прошу тебя, Гийом, заходи к нам после «Те Deum», а если про меня будут спрашивать, скажи, что я занимаюсь новорожденным сыном, и извинись за мое отсутствие.
Рондле остановился на пороге.
— А меня уже кто-то спрашивал. Итальянский монах, некто Пьетро Джелидо. Наверное, это кто-то из старых знакомых.
Мишеля передернуло.
— Пьетро Джелидо? Да, он тоже был в Любероне. Настоящий фанатик: это он провоцировал самые бесчеловечные деяния, которые там вершились. Но я слышал, что его разыскивают уже как гугенота.
— Не думаю. Его пригласил на богослужение твой приятель барон де ла Гард. Хотя он мог и не знать.
Мишель с минуту подумал, потом повернулся к жене.
— Жюмель, принеси мне плащ, — Он взглянул на Рондле. — Подожди, я пойду с тобой. В «Тe Deum» участвовать не стану, но хочу посмотреть, кто там будет. Да и очень хочется перекинуться парой слов с Пьетро Джелидо.
Жюмель тронула его за руку.
— Не ходи, Мишель, не показывайся возле церкви. На Любероне ты никому не сделал зла, а остальные сделали. Не мешайся в их компанию.
Мишель осторожно снял руку жены со своей.
— Спасибо, Анна, не бойся, я буду очень осторожен. У меня нет ни малейшего желания быть втянутым в историю, к которой я непричастен.
На мгновение Жюмель застыла в замешательстве, потом вышла из комнаты и вернулась с плащом Мишеля.
— Если начнутся беспорядки, сразу уходи. Помни, что теперь у тебя двое детей.
— И обожаемая, хотя и диковатая жена, — с улыбкой ответил Мишель. Охваченный порывом нежности, он очень хотел поцеловать Жюмель, но Рондле уже терял терпение, и пришлось послать воздушный поцелуй. — Скоро вернусь.
На залитой солнцем площади перед собором Святого Лаврентия собралась огромная толпа. Ржали лошади, взад-вперед носились слуги, нотабли кланялись друг другу. Мишель приветствовал Адама де Крапонне, архитектора, которому поручили строительство канала на случай засухи, и поклонился издали первому консулу Паламеду, занятому беседой с командором де Бейне. Барон де ла Гард что-то оживленно обсуждал с сухощавым стариком в епископской одежде.
— Что это за прелат? — спросил Мишель у Рондле. — Один из помощников кардинала де Турнона?
— Нет, это Маттео Банделло, епископ Агена. В Салон съехались защитники католицизма со всего региона. Многие, наверное, уже в церкви… О, а вот и правая рука моего кардинала: он чем-то взволнован.