Валерио Эванджелисти – Николас Эймерик, инквизитор (страница 6)
– Капитан, – сказал он офицеру, – мне кажется, в коридоре у цистерны кто-то прячется. Можете проверить?
– Конечно, святой отец, – ответил тот, поднимаясь на ноги и беря меч.
Когда они вернулись в галерею, там снова было светло. Офицер пошел вглубь, а Эймерик остался у входа; прежнее хладнокровие вернулось к нему, но самолюбие было уязвлено воспоминаниями о том, как пару минут назад его напугала тень.
Через несколько секунд офицер вернулся:
– Святой отец, там никого нет. Но я нашел вот это, – он протянул Эймерику кусочек зеленой ткани. – Любопытно.
Эймерик внимательно разглядел находку.
– Похоже на мешочек, а точнее, на чепчик. Чепчик для новорожденного, – нахмурился он. – Вы не знаете, возле цистерны в последнее время часто находят странные предметы?
– В последнее время? Нет. Но должен сказать, обычно я охраняю королевские покои. А в башне сегодня дежурю впервые.
– Спасибо, капитан.
–
Эймерик закутался в черный плащ и накинул на голову капюшон с белой подкладкой. Бросил взгляд на видневшееся в арке готическое сооружение, где жили придворные, надстроенное над центральной частью древней мечети. Не так давно Педро IV решил сделать своим дворцом здание в мавританском стиле, но до превращения ансамбля в законченный образец готической архитектуры было очень далеко. Еще одна черта общества, где расы, религии и культуры пересекались, но не смешивались и не растворялись в одной к великому огорчению инквизиторов и всех, кто ратовал за превосходство христиан.
Огромные ворота охраняли несколько солдат, знавших Эймерика в лицо. Дверь открылась, и он спустился с гигантского каменного фундамента, на котором стояла Альхаферия. Заутреня давно закончилась, ночь была сырой и тихой. Но ясное небо обещало знойный день.
Когда Эймерик шел к Эбро по заросшей травой дороге, которой пользовались придворные без опасения быть ограбленными, его переполняли гордость и тревога. Замкнутый от природы и обладающий жестким характером, он не любил высказываться публично и не стремился занять какой-либо значимый пост. Эймерик предпочитал оказывать тайное влияние, оставаясь при этом в тени, хотя немало огорчался, если его заслуги не получали признания или приписывались другим. В то же время нельзя было сказать, что власть ему не нравилась, а в этих краях слово великого инквизитора значило куда больше, чем слово любого священника, включая кардиналов.
Ему не хотелось быть слишком на виду в той запутанной ситуации, в которой осенью 1352 года оказалось маленькое, но могущественное королевство Арагон. Король Педро IV Церемонный, известный своей скрупулезностью в соблюдении этикета, был все менее терпим к ограничениям, которые накладывала на его власть законодательная система Арагонского королевства. Все его действия, формально единоличного правителя, де-факто контролировались стоящим выше него судьей-посредником – хустисьей, которому Педро выразил покорность во время коронации. Именно хустисья отстаивал права дворянства из Сарагосы и крупных городов Арагона, некогда объединившихся в Унию, защищенную очень подробным законодательством, основанным на фуэрос[9] и Генеральных привилегиях 1283 года.
В 1348 году, очень значимом в истории королевства, Педро IV одержал победу над сторонниками Унии и сжег ее хартию; но ни от хустисьи, ни от фуэрос избавиться не смог. Более того, на одной из церемоний, процедура которой была унизительна для его гордого характера, ему пришлось признать законность деятельности хустисьи перед кортесами[10] – органами представителей разных сословий – военных орденов, рыцарей, священнослужителей, городской буржуазии и нескольких знатных семейств[11],[12]. В довершение всех бед началась эпидемия чумы, унесшая жизни его первой жены, дочери Марии и племянницы.
Казалось, в 1352 году в королевстве Арагон и подчиненных королевствах – Каталонии, Сицилии и Валенсии – воцарилось хрупкое спокойствие. Однако враждебность знати к Педро IV сохранялась, и он открыто отвечал взаимностью. Это тяжелой ношей легло на плечи отца Агустина де Торреллеса, выходца из одной из самых известных арагонских семей. Доминиканцы, которые всегда воздерживались от того, чтобы занять чью-либо сторону, и долгое время пользовались благосклонностью двора, впали в немилость вместе с возглавляемой ими инквизицией. Более того, они отказались от идеи нищенства, и симпатии многих простых людей перешли на сторону бегардов, исповедовавших бедность.[13] Король избрал своим духовником францисканца и уже несколько месяцев давил на Авиньон, пытаясь добиться, чтобы францисканцам была доверена Святая канцелярия инквизиции. Однако пока безрезультатно.
Эймерика расстраивало то, что он унаследовал должность отца Агустина (если считать, что его назначение признают) именно в тот момент, когда инквизиция утратила былое влияние, а действия францисканцев становились все более коварными. Не говоря уже о том, что ближайшие советники короля были евреями, испытывавшими жгучую ненависть к доминиканской инквизиции.
Но отнюдь не эти неблагоприятные обстоятельства стали главной причиной переживаний Эймерика. В силу замкнутости своего характера отец Николас ненавидел быть на виду, общаться с окружением и выступать публично. Если бы не отвращение ко всему этому, он бы непременно прославился – мечты в тишине своей кельи, идеально чистой, с белоснежными стенами, делали его по-настоящему счастливым, как и умение, оставаясь в тени, управлять обстоятельствами и людьми, манипулировать ими до тех пор, пока они не начнут действовать в соответствии с его хитрыми замыслами.
Безмятежность прохладной тихой ночи не могла его успокоить. Взволнованный и валившийся с ног от усталости, Эймерик подошел к небольшому монастырю, где жил, – простому белому четырехугольному зданию, пристроенному к большой башне в мавританском стиле под названием Судра. Бросил взгляд на нищих, которые, завернувшись в рваные одеяла, спали прямо у входа, и дернул за шнурок возле двери; зазвонил колокольчик.
– Отец Агустин умер, – сказал он заспанному монаху, сторожившему вход, когда тот открыл ему калитку. – Чума, сами понимаете.
– Боже мой! Мне разбудить остальных?
– В этом нет необходимости. О теле есть кому позаботиться.
Эймерик взял из рук монаха зажженную свечу и вошел в монастырь.
Миновав крошечный дворик и зайдя в свою келью, не сняв ни плащ, ни рясу, он опустился на жесткое ложе, которым служила широкая деревянная доска. И впервые за долгие годы не помолившись на ночь, через несколько минут забылся беспокойным сном.
Он проснулся почти в Третьем часу[14], намного позже, чем привык. Приор – старичок, каждый день на улицах наставляющий грешников на путь истинный суровыми проповедями, нестрого относился к мелким нарушениям распорядка со стороны Эймерика: во-первых, тот был единственным обитателем монастыря, связанным с инквизицией, во-вторых, случавшиеся у Эймерика время от времени вспышки гнева, как бы он ни пытался их контролировать, нередко заканчивались кровопролитием. Обычно отец Николас проводил в монастыре – небольшой обители, относящейся к доминиканскому монастырю в Тулузе, – только ночные часы, но даже в редкие минуты общения с братией его недовольство не знало границ.
Когда Эймерик вышел во внутренний дворик, солнце уже обливало горячими лучами деревянные, соломенные и черепичные крыши Сарагосы. Двое слуг на углу дома, не прерывая разговора, слегка поклонились ему в знак приветствия. Он рассеянно ответил им и направился к будке возле входа в обитель.
– Где приор? – вопрос был адресован монаху, исполнявшему обязанности сторожа.
– Ушел в Альхаферию. Смерть отца Агустина глубоко его потрясла. Вы завтракали?
Покачав головой, Эймерик вышел из кованых ворот. Красные кирпичи домов словно грелись на солнце, впитывая тепло, которого им не хватало холодной ночью. На просторной площади у Судры шумела ярмарка. К сильному аромату цветов гвоздики и специй примешивались менее приятные запахи. Вокруг лавочек и палаток, поставленных крестьянами, в основном маврами, бурлил шумный и цветастый людской поток, утаптывая сотнями ног густые помои, стекающие из башни в Эбро, вместе с ботвой из огородов и всяким мусором. Еврейские бороды, мусульманские тюрбаны, сайя – юбки женщин-христианок – смешались в пестрой толпе, говорящей по меньшей мере на трех языках и десятке диалектов. На каждом шагу встречались нищие всех возрастов и обоих полов; группами и поодиночке, они бродили или сидели на обочине, чуть ли не в грязи, пели, показывали свои ужасные язвы и выпрашивали милостыню.
Толпа привела Эймерика в ужас. Он накинул капюшон, словно пытаясь отгородиться от людей, и пошел по зловонному переулку между деревянными бараками. Заколоченные по обе стороны окна напоминали о том, что в этой части города «черная смерть» была особенно беспощадна, и после эпидемии здесь воцарилась тишина – район все еще полностью не заселился. В конце улицы Эймерик увидел трех женщин в традиционных шелковых блузах в мавританском стиле. Заметив льняные маски на их лицах, он вспомнил о трагедии четырехлетней давности, когда даже сам воздух казался смертоносным.
Эймерик проходил мимо, когда одна из женщин, вопреки всем правилам приличия, слегка коснулась его плеча. Не выносивший никаких физических контактов, Эймерик невольно вздрогнул. Потом оглянулся, но женщины были уже далеко и, наклонив головы, над чем-то смеялись. Вдруг одна из них обернулась и неопределенным жестом указала на небо. А потом скрылась вместе с остальными за углом, оставив в воздухе отголоски звенящего смеха.