Валериан Скворцов – Сингапурский квартет (страница 44)
Вызванный следователь секретной полиции увез меня вечером в город Самсун, где меня провели с завязанными глазами через расположение воинской части и поместили в камеру военной тюрьмы. Явился доктор и осмотрел меня. От опрелостей на теле и соленых ожогов на лице дал мазь.
Далее фотографирование, дактилоскопия, анкета, заведенное дело под номером таким-то, бесконечная череда внешне ничего не значащих разговоров с одними и теми же вопросами, которые повторялись с небольшими вариантами по десять-пятнадцать раз. На третий день появился мрачный пожилой усач с тронутыми оспинами лицом и приказал написать автобиографию — от рождения до высадки на турецком берегу — во всех подробностях, какие вспомню, и непременно печатными буквами по-русски. Говорил он на этом языке без акцента.
Я писал целый день. Работу в «Авроре» опустил. Обозначил себя в канун бегства из Анапы «отчаявшимся безработным интеллигентом».
Мне завязали глаза, провели по двору, посадили в микроавтобус и повезли. Через полчаса повязку сняли. За окном — пятна снега, сухая трава, ржавые контуры гор. Остановились у родника, размялись, напились ледяной водой. И снова повязка на глазах. По частым остановкам, уличному гулу, многочисленным поворотам я догадался, что приехали в большой город. Так и было — Анкара, которую я не увидел. С завязанными глазами меня вывели из микроавтобуса, завели в помещение, раздели и осмотрели. Только в камере повязку сняли. Я осмотрелся. Ковер на полу. Отдельный туалет. Ванная. На постели комплект одежды — тюремная пижама.
Наутро начались допросы. Спрашивали вздор: где родилась бабушка по отцу, например… Из меня явно лепили опасного шпиона. Прогнали через испытание бессонницей — шесть следователей парами менялись каждые полтора часа. Потом, скорее всего от досады, побили, довольно умело, не оставляя следов на теле. Предлагали подтвердить, что я «послан КГБ для взрыва нефтеналивных баков и насосов в Алачаме», о чем «у них есть сведения из самой Москвы». Отвели в помещение, где стояла железная койка, приказали раздеться догола и лечь, перетянули брезентовыми ремнями и присоединили электроды к ступням и запястьям. Орудуя реостатом, доводили до исступления — мышцы сводили судороги, от боли я терял сознание. И все те же вопросы в присутствии трех молчаливых, корректно одетых людей в штатских костюмах. Затем меня пропустили через детектор лжи и оставили в покое на несколько дней в камере, похожей на склеп. Ни звука, ни полоски света. На ощупь стены казались войлочными. Три раза в день выводили в туалет. Кормили в склепе. Через трое суток вернули в обычную камеру.
Не успел я освоиться с нормальным освещением, как мне выдали бланк, чтобы я написал «объяснение» по-русски. Мне понадобилось шесть страниц. Едва я закончил, как объявился мрачный усач, взял из-под моих рук написанное, стоя, прочел бланки, медленно разорвал их сначала полосками вдоль, потом поперек и выбросил в унитаз, спустил воду. Крикнул что-то повелительно в коридор. Мне выдали под расписку рубашку, брюки и кроссовки, пиджак поддевочного вида, пальто из синтетического бобрика, вязаный колпак, все дешевое. Приказали собираться. Выводили с повязкой на глазах. Ехали в машине долго. Когда сняли повязку, мы стояли на берегу живописного пруда с легким ледовым припаем. Зашли в ресторанчик. Обед был обильный — бутылка турецкой водки, кока-кола, пиво, закуски, мясные блюда. Появилась потом и вторая бутылка. Я догадался, что от меня ждут, и напился до свинского состояния. Это была разновидность допроса. Уточнялись детали. Меня заверяли, что теперь, после всех испытаний, которые я, как они говорили, успешно прошел, политическое убежище в Америке мне уж точно обеспечено. И отвезли в лагерь для беженцев в Йозгате, где я сидел с африканцами, азербайджанцами и бангладешцами два с половиной года…»
Кавычки обрывали текст. С отступом имелась приписка:
Шпионский туризм под «крышей» журналистики, научных и культурных контактов, торговли и тому подобного — предприятие убыточное по соотношению затрат и результатов. К нему прибегают за неимением лучшего. Разведка требует полной самоотдачи. Отвлекаться на нечто другое значит заведомо снижать качество конечной продукции. Сомерсет Моэм и Грэм Грин, Ле Карре и Любимов, ставшие известными писателями, были сановными разведчиками, не более того. Настоящие на поверхности появляются редко, если появляются вообще. Поэтому матерые профи посматривают на пописывающих коллег со смешанным чувством отстраненности и удивления: во-первых, разговорчивость у них не в чести, и во-вторых, правда, которую они знают, принадлежит не им. К тому же их работа действительно требует напряжения всех без остатка творческих, физических и психических сил, как заложенных от рождения, так и благоприобретенных. Только предельная сосредоточенность, не оставляющая ничего лишнего в помыслах и действиях, сосредоточенность хищного животного, обеспечивает прорыв за черту дозволенного законом или моралью и позволяет максимально приблизиться к цели, будь то информация, материальный объект, влияние или вербовка.
Конечно, максимальное приближение — тоже относительное понятие. Космос для разведки ближе, чем, скажем, канцелярия премьер-министра Габона. При наличии высокотехнологичного оборудования информация, передаваемая через спутник, успешно перехватывается. Взлом хакерами компьютерных заслонов в генштабах или банках и выкачивание электронной информации отводит на второй план прорывы или проникновения в бронированные комнаты, а инструментальное подслушивание и подсматривание оставляют агентов наружного наблюдения без работы. Но, как это ни парадоксально, достижения разведывательных технологий ещё больше, если не многократно, поднимают котировку живой машины из плоти и крови, именуемой шпионом. В этой жизни и на этой земле постоянно прибавляется всякой всячины, которую только он и способен заполучить в нужное время и в нужном месте. «Максимальное приближение» в таких случаях означает ровно то, что должно означать — возможность дотянуться и взять информацию, или некую физическую сущность, или доверие другого человека, а выход на позицию точного приближения обеспечивается только артистизмом разведчика.
Великие шпионские операции удавались при наличии двух факторов тщательной подготовки дебюта и талантливой импровизации агента, которую нередко называют удачей, в эндшпиле, на завершающей стадии игры.
Ефим Шлайн подсовывал Бэзилу показания бежавшего через границу финансиста, который как личность отличался четырьмя качествами. Первое классный профессионал с международным опытом. Второе — инстинктивное чувство нового. Третье — предрасположенность к авантюрным выходкам. И четвертое — завидная стойкость и способность выживать в одиночку, то есть самодостаточность высочайшей пробы. Из этого следовал простой, как помидор, вывод: сбежавший из России везунчик получит от Ефима, если ещё не получил, предложение пережить финансовое приключение — теперь уже за хорошие деньги. Скорее всего, это приключение будет за бугром, в структуре, в которой везунчик уже устроился и считается своим — там ему сподручнее дотянуться до цели, интересующей Шлайна. Понятно и другое: Ефим показал материал Шемякину не от избытка чувств, а с прицелом — поработать оперативным мостиком между везунчиком и Шлайном. Другими словами, у Ефима появился редкий шанс использовать не только своих «туристов», рассаженных по торговым представительствам и корреспондентским пунктам. Заполучив стационарно встроенный внутри какой-то финансовой группы источник, Шлайн приступит к развертыванию какой-то операции, возможно даже, давно лелеемой….
Этим и подобным выкладкам Бэзила Шемякина натаскивали на Алексеевских информационных курсах имени профессора А. В. Карташева под Брюсселем, где преподают этнические русские, вышедшие в полную отставку из американских, европейских, израильских, австралийских и бывших подсоветских органов. Курсы примечательны тем, что тамошним преподавателям досконально известны повадки ведущих спецконтор мира не теоретически, а по собственному участию в их операциях. «Немногих достойных», в число которых попасть сложнее, чем в нобелевские лауреаты, мэтры вооружают уникальными навыками. Ротационная реинтеграция выпускников курсов в службы, откуда уволились наставники, обеспечивает обновление данных, о доступе к которым возмечтали бы богатейшие спецконторы, если бы знали об их существовании. При этом предполагается — при полном осознании наивности этого предположения, — что алексеевцы ещё послужат Третьей России, которая явится (если, конечно, явится) после Первой — монархической и Второй — нынешней.
Бэзил учился на этих курсах два десятилетия назад, когда преподавание там ещё неукоснительно велось на русском. На этом же языке вдохновенно читал свой предмет, выспренно называемый «Искусство идентификации», бывший специальный агент «великий Боткин», четверть века отпахавший в ФБР.
Огромный, под два метра ростом, толстый и подвижный, Николас Боткин «высчитывал» агентов противника по выведенной им формуле «приближения к цели». Для этого ему следовало сообщить цель, на что заказчик исследования, назовем эту работу так, далеко не всегда соглашался. Боткин имел для подобных случаев и другую, как он сам определял её, сырую формулу. Для выявления неизвестного «икса» в сырую формулу вставлялись все известные данные о всех сотрудниках учреждения, в котором появились признаки несанкционированного проникновения, и контактирующих с ними людях…