Валериан Скворцов – Сингапурский квартет (страница 31)
«…марта — 2 апреля 1947 года. Если деревню спалить, остается квадрат утрамбованной земли, посыпанной пеплом. Никакой металлической утвари. Иногда под ногами битые горшки… Зато наши грузовики в четыре яруса завешаны собранной данью — визжащими свиньями. Хрюшек привязывают за ноги. Вонь ужасающая, но наемники-кхмеры наслаждаются под этот аромат арбузом.
Ружей азиатам не выдаем, только пики. Армия Аттилы!
Через пять километров уперлись в болото. Пехота из мобилизованных скисает. Погружаюсь в трясину до колен, вода до ремня. Пулемет «Бренн», чешского производства, тащим по очереди, он кочует с одного фланга цепи на другой… Солнце жарит. Жажда мучительная. Штаны в паху забиты жирным илом.
Двигаемся только мы, легионеры. Ни парашютистов, ни местной пехоты рядом нет. Отстали. Нам за такой поход платят особо. Стараюсь думать о том, что завтра день выдачи, о том, как соберу у всех желающих по полторы сотни пиастров для отправки во Францию. Обменный курс по-прежнему в нашу пользу…
Не выдержав, сую горлышко фляги в вонючую жижу, бросаю обеззараживающие таблетки. С наслаждением глотаю теплое пойло, густое, как суп, от кишащих в нем бактерий, пока на языке не остается илистый осадок. Утонувший в грязи по грудь коротышка-филиппинец, кажется, его зовут Батуйгас, показывает подбородком на канаву, в которой валяется буйвол, и говорит: «Эй! Вон в той луже вкуснее…»
Но стрельбы ещё нет, то есть надбавка за боевую операцию может оказаться под вопросом. Ага, вот и огонь в нашу сторону, да ещё слабый, на удачу. Стоило все-таки пять часов уподобляться бегемотам!
…С удовольствием ездил в Сайгон. Прибыла специальная техника для Легиона. Моему взводу достался разведывательный бронеавтомобиль «Стелло», приемистый и юркий. Хорошее вооружение. На нем и подъехали к почте, чтобы отправить деньги во Францию. Настроение отличное, если бы не эти ужасные ежевечерние закаты. Начинается сезон дождей… В Сайгоне развлекались, но писать об этом не хочется. Это отвратительнее, чем у горилл в зоопарке у доктора Вальтера Вендта в далекие берлинские дни.
Я — скотина».
Бруно отправил листок в огонь. Были ещё два.
«…июля 1952 года. Пережил припадок бешенства. Вывел своих вьетнамчиков на патрулирование в пять утра, возле одного дома взяли человека без документов. Конвоировали на пост и буквально в ста метрах от него упустили! Бандит бросился в боковую тропинку в камышах. Мой помощник, филиппинец Батуйгас, успел запустить следом гранату, а я разрядил в ту сторону весь магазин. Раз десять сказал своим, что они идиоты. Потом поутих. Все расстроились. Не из-за сбежавшего бандита. Я, их командир, да ещё легионер, впал в истерику, потерял лицо. В Азии такое — свидетельство слабости… Пишу рапорт об откомандировании. Жандарм из меня не получился.
2 августа 1952 года. Ответа на рапорт нет. Есть новые неприятности.
Задерживают суммы на оплату осведомителей. А нужны ещё 34 тысячи пиастров, чтобы покрыть взятые вперед и запущенные тайком в оборот. Поговаривают о мире. Что если он действительно наступит? Для меня не вовремя.
…получил неплохие деньжата за английский «Томпсон». Списали как поврежденный взрывом гранаты. Все равно часто заедал в болотной жиже. Получил взамен 10-миллиметровый французский «Мат-49». Своим вьетнамчикам обеспечил по американскому М-3. Самое удивительное, что у противника тоже стали встречаться «Маты». Говорят, потому, что к ним подходят русские патроны 7,62, которые поступают к коммунистам с севера… Кто-то делает неплохие деньги на продаже «Матов»!
Внимательнее присматриваюсь к вьетнамчикам. На соседнем посту сержанта-бельгийца связали и сдали противнику… Оказывается, наши календари разнятся во времени на 3639 лет. Их год насчитывает тринадцать месяцев. Как же мы поймем друг друга? Гляжу на новобранцев из местных: азиатская шкура, натянутая на европейский военный каркас, или наоборот? Азиатская манера ставить ступни не совместима с европейской манерой марша… Мое подразделение — готовая клоунада для цирка».
Листки выпали из пачки, переданной Барбаре.
«Странно, — подумал Бруно. — Меня отвергли, когда я серьезен. Серьезнее и искреннее я не поступал в жизни».
Мягко просигналил телефонный вызов. Звонить могли трое, знавшие про лежбище в «Герцоге»: либо сын, либо Клео Сурапато, либо Джеффри Пиватски. Оказалось, Клео. Он спросил по-французски:
— Бруно, у тебя запой?
— Огненный. Жгу кое-что…
— Сжигая прошлое, становимся свободнее, хи-хи… Не так ли, Бруно?
В словах давнего партнера звучала непривычная сердечность.
— Свобода, друг, означает ещё и одиночество, — признался Лябасти.
— Так и есть, пожалуй…
— А я бы предпочел несвободу… Даже только возможность несвободы, ощущение этой возможности, которой не воспользуешься. Такое достижимо с великой женщиной…
Бруно подумал, что в восприятии китайца на другом конце провода он несет чепуху. Клео, однако, подхватил:
— …И для великого европейского мужчины… В этих краях подобные томления разрешаются просто. Обзаведись наложницей.
У Бруно по-настоящему болело сердце. Потому и разболтался.
Список вещей и людей, которых невозможно купить или захватить силой, давно сократился для него почти до нуля. Дома, автомобили, яхты, любовницы, друзья, верные друзья… А когда пришла острая жажда обыкновенного, её удовлетворение оказалось за пределами доступной цены — будь ею даже его собственная или чья-нибудь жизнь. Существовало, оказывается, нечто, доступное сотням тысяч людей, но только не ему, Бруно. Ответное чувство. Нищий среди груд золота. Вот кем он стал.
— Мне бы хотелось поговорить серьезно. По важному делу, — сказал Клео.
— Важное не бывает срочным, — пошутил Бруно.
— Ты опять прав…
Бруно давно знал, что китайцы не ведут серьезных бесед по телефону. Как, впрочем, и не пишут деловых писем. Редко дают расписки. Личная встреча, договоренность с глазу на глаз — так решаются дела. Данное слово это все. Предложение принести клятву, даже в суде, воспринимается как оскорбление. Бумага имеет значение в одном случае — если с ней обращаются к богам и предкам. На красивых пергаментных листах, превращаемых жертвенным огнем в пепел и дым, которым прокопчены крыши китайских кумирен, пишутся одни и те же просьбы — просьбы о деньгах…
— Через сорок минут в баре этой гостиницы. Или хочешь подняться ко мне?
— Хочу подняться к тебе.
Клео положил трубку первым. За ним всегда оставалось последнее слово. Так повелось с их первой встречи на этой земле в 1953 году у южновьетнамского города Митхо…
…Задача, поставленная 13-й полубригаде 23 апреля 1953 года, считалась особо важной.
Агентурная разведка выявила транспорт оружия, следовавший по протокам Кыу Лонга — великой реки Девяти Драконов, как называют азиаты дельту Меконга. Рисовую баржу, осевшую до надстройки, тянули буйволы. Распугивая болотных выпей и чаек, она медленно, выжидая высокой воды, приливы которой зависели от дождей, плыла из района «Клюв попугая», почти от камбоджийской границы, в направлении Митхо. На встречу с баржей пробирался отряд коммунистов, ведомый крупной шишкой сайгонского подполья. Достоверность доноса, стоившего сто пятьдесят тысяч пиастров, обеспечивалась головой осведомителя, при котором сержант Бруно Лябасти неотступно держал негра-легионера, известного способностью по трое суток не спать или спать, но с открытыми глазами.
Двухтонный дизельный вездеход, выделенный для переброски группы захвата, медленно потащился по красным проселкам среди затопленных рисовых чеков. С выхлопной трубой над кабиной он походил на пароход. Пока выбирались к рубежу засады, наглотались чада до головной боли.
Командовал группой лейтенант маркиз де Биннель, которого за глаза называли «Только-Что-Из-Борделя», выговаривая прозвище как вьетнамское имя. Год назад, явившись по назначению в полубригаду, он представился командиру: «Лейтенант де Биннель, только что из Сен-Сира». На что страдавший от головной боли начальник ответил: «А я полковник Рум, только что из борделя»… Полностью фамилия командира писалась Румянцев. Граф Румянцев. Легион переполняли аристократы…
Выпускник привилегированной военной школы Франции, перекрикивая завывание дизеля, объяснил Бруно, что нет ничего более подходящего для успеха на войне в любых положениях, чем повторение классических образцов. Поэтому он и спланировал засаду старинным «галльским клином». Восемь легионеров перережут тропу, по которой противник пойдет на встречу с транспортом. Десять с автоматами и «Бренном» замаскируются вдоль тропы, набросав в рисовую топь по другую её сторону противопехотных мин. Маркиз выдвинется с радистом навстречу противнику как отдельный разведывательный дозор. Сигнал боевой готовности — щелчки в рации. Число щелчков обозначит число десятков бандитов, которые прошли мимо лейтенанта.
Ясно, что командир красных, или, как его называл маркиз, «наша шишка», попытается скрыться, едва засада откроет огонь. Остальные будут его прикрывать. Противник спасал комиссаров любой ценой. Обучавшиеся в Москве и Пекине, они стоили дорого.
Когда противник начнет отход, маркиз, оставшийся в его тылу, «воздаст возглавляющей бегство шишке личные почести».
Бруно было приказано встретить плывущую по протокам баржу. Ее сопровождение, конечно, насторожится при первых же выстрелах, но, возможно, не сразу решится бросать груз и бежать. Осведомитель не мог внятно сообщить, выплачены ли деньги за оружие вперед. Если платеж получен, оружие бросят, если нет — возможны колебания. Лейтенант выразил уверенность, что «сержант Лябасти проявит традиционную для старослужащих заинтересованность в захвате материальных ценностей в максимально большем объеме».