Валериан Скворцов – Сингапурский квартет (страница 13)

Таджик ловко нанизывал баранину на шомполы, совал их в огонь, подставляя под бездымное пламя. Мясо темнело, сжималось, жир шипел и выпаривался, не долетая до золы и углей.

— Видишь, мальчик, — сказал кочевник, — мясо готово. Что в нем? Жизнь… Она перейдет в новорожденного однажды, когда, возмужав, ты зачнешь его…

— Ну, хватит тебе, старик, жратва вкусная, а вот от разговоров тошнит, — сказал караванщик Цинь. Надсадно чихнул, вытерся рукавом куртки. — Не надо было купаться… Вот чихаю. Все болезни от воды. Хорошо хоть… ха-ха-ха… тут нет изобретения заморских дьяволов… Ну, знаете, вода брызжет сверху.

— Брызжет сверху? — спросил таджик.

Караванщик выпятил усы. Редким сообщением он превзошел кочевника в беседе. Последнее слово осталось за ним.

— Брызжет сверху из трубы на голову, ты голый и вымазан мылом, закрепил он успех.

— Ох, Будда! — сказал человек из юрты.

— Да, под брызжущей сверху водой… От этого все болезни!

— Не так, — сказал солдат, который предал капитана Сы в Шандонмяо. Он стал тугим на ухо после депутатского пинка и получил прозвище Глухой. — В армии заморский инструктор выстаивал под душем каждое утро. И не болел…

— Потому что имел длинный нос, — сказал капрал Ли. — В их носах застревает все. Они высмаркивают вредные элементы в платки и отдают в стирку… Да!

Отара и всадники на берегу разом, как вспугнутые птицы, бросились галопом вдоль Гашун-нур. Срезая по мелководью берег, они поднимали искрившиеся радугой брызги. Раскатились винтовочные выстрелы.

Капрал Ли вскочил, напрягая синюю жилу на шее, закричал:

— Тревога! В ружье! Всем в цепь! Интервал…

— Капрал! — привел его в чувство депутат Лин Цзяо, прикрываясь от слепившего закатного солнца ладонью. — Капрал! Прекратить! Ты, ты и ты…

Толкался, пихал заметавшихся, сбивая в кучку. Верблюды недвижно лежали, пережевывая жвачку.

— Капрал и Глухой! Э-э-э… Чжун тоже! Выдвигайтесь за стойбище. Разглядите, кто там, и известите. Ясно? Найдете меня здесь. Бегом! Да не тряситесь! Противник тоже боится… Быстрее, ещё быстрее!

— А поклажа и верблюды, отец? — спросил Клео.

— Если обойдется, никуда не денутся… Здесь в верблюдов не стреляют. Ваше мнение, уважаемый Цинь?

— Это не бандиты. Мы на другом краю пустыни. Разбойники сюда не таскаются… в юртах поживиться нечем…

— Что скажешь ты? — спросил отец таджика.

— Торговцы платят и не стреляют. Бандиты забирают и тоже не стреляют. Мы нужны им. Мы не нужны солдатам… Солдаты приходят в пустыню убивать, а поэтому грабят подряд и убивают подряд. Это они. Потому что стреляют в баранов…

Отец распустил ремни на вьюке, выдрал сверток, обмотанный одеялом.

От озера на своей лошади охлюпкой летел Глухой, валясь с боку на бок без стремян. Крикнул издалека:

— Хозяин! Кавалерия! Человек десять! Едут медленно… Регулярные. Стреляли в баранов.

— Дай мне винтовку, отец, — сказал Клео.

— Заткнись…

Цинь крякнул, сплюнул. У него начиналась икота.

— Скажи капралу Ли так. Дождитесь кавалерии. Сразу застрелите начальника. У него кожаные сапоги, а не стеганые… Да ты знаешь, как одет Сы. Убьете командира, остальные замешкаются. Если же не убьете, отступайте, тяните солдат на себя, покажите, что вас только трое. Постепенно обратитесь в бегство. Ясно? Вокруг озера. Сделайте так, чтобы убить вас им показалось важнее, чем сразу лезть в стойбище. Ясно? А когда мы увидим их спины, ударим с тыла. Ясно?

Глухой, лягнув пятками лошадь, пустил её в галоп.

— Вот такой разговор по мне! — сказал караванщик.

Лин Цзяо развернул одеяло, потом овчину. С хрустом загнал магазин в автомат «люгер 07», второй магазин сунул за ремень на спине. Цинь, дернув затвор, дослал патрон в карабин, обхлопал карманы с обоймами.

— Дай мне твой маузер, отец, — попросил Клео.

— Возьми, — сказал депутат. — Прежде чем стрелять, сдвинешь вот этот предохранитель. Потом нажимай и нажимай… Не целься. Тяни дуло на человека, пока не ощутишь… не ощутишь… В общем, пока не ощутишь, что попадешь!

Они залегли на полу юрты, прислушиваясь, как движется по берегу бой.

— Вот что, сынок, — сказал отец. — Если со мной что случится, забирай верблюдов и уходи с таджиками. Если Цинь не будет отдавать, убей его… и уходи с дикарями. Останешься жить. Это моя воля.

В углу зашелся криком младенец.

— Повернули вдоль озера, — доложил Цинь от двери. — Раз… два… пять… шестерых вижу, депутат!

— А вот и капитан Сы, черепашье яйцо! Да его не узнать! Как высох-то, — пробормотал отец. — Не подстрелили, значит…

Караванщик, выскочив из юрты, вскинул карабин. Водил стволом нелепыми кругами. Отец, ползая на коленях у входа, бил из автомата, дергавшего его руки. Вонючие гильзы сыпались на голову и плечи Клео, который, сжимая маузер, тщетно высматривал врагов. Снаружи что-то вдавилось в полог юрты, по которому пошли рваные дыры.

Отец, остановив стрельбу, отогнул приклад «люгера». Приложился щекой. Долгие секунды выцеливал… И вдруг крикнул:

— Не достать! Ушел, чтоб паршивые псы разодрали всех зачатых им выродков в утробах его потаскух! Ушел капитан Сы!

Клео тоже чувствовал разочарование. Пострелять не удалось.

Разметавшись, у юрты валялся Цинь.

Клео пошел за отцом к озеру, потом вдоль воды. Депутат пробовал ногой тела убитых. Глухого, судя по всему, застрелили на лошади, которая стояла над ним. Отец шлепком отогнал её. Труп успели обыскать. Карманы шубы и штанов были вывернуты. Нашли и Чжуна, которого прикончили гранатой. Капрал Ли зигзагами мотался вдоль берега — рылся в карманах, подсумках и вещмешках убитых, комками совал деньги за отворот кителя. Издалека покачал головой на немой вопрос депутата: есть ли пленные?

Верблюды, продолжавшие лежать, заплевали им сапоги жвачкой, когда они вернулись к юрте осмотреть вьюки. Отец сел, привалившись к туше Вонючки. Вздохнул. Велел Клео:

— Взгляни на Циня. Если живой, пусть отнесут на берег, к воде.

Клео сказал старому кочевнику, топтавшемуся возле юрты:

— Подними караванщика.

— Он уходит в вечность. Оставь его в покое, мальчик…

— Хочешь туда же за компанию?

Клео навел маузер. Отец одобрительно кивнул.

Раненый Цинь, когда таджики перенесли его к озеру, сказал отцу:

— Смерть друга всегда огорчение, уважаемый депутат Лин Цзяо… Утешайтесь мыслью, что она приходит ко всем.

— Может, мусульманский бог ещё оставит тебя нам на несколько минут, почтенный Цинь, для разговора… Пленных не захватили. А мучает вопрос: откуда отродье сифилитичной черепахи Сы узнал, что мои гвозди и подковы не гвозди и подковы, а золото, черненное краской? Иначе бы он не стал преодолевать смертельные трудности конного похода через Гоби в погоне за караваном.

— Я расплатился гвоздем с мамой-сан, — сказал с натугой Цинь. — Мне дал образец хозяин лавки… Я не выдержал и пустил его в оборот.

Кровь запеклась в шрамах по углам его рта. Усы походили на комки засохшей глины. Красные пузырьки выдувались и опадали в ноздрях. Пуля сидела в легких.

— Зачем?

— Не оставалось денег, пришлось поменять на них гвоздь…

— Я не спрашиваю, почему ты пустил его в оборот. Я спрашиваю, зачем хозяин лавки снабдил тебя образцом. Мы договаривались, что тебе о грузе не скажем. Что же задумано за моей спиной? Зачем тебе образец? Проверять вьюки, когда бы ты, собака, прикончил нас с сыном в конце пути? Лавочнику не понравились мои большие проценты? А не ты ли тот самый человек, который и должен опознать нас у Яркенда?

Отец поднялся с колен. Отошел к капралу Ли и сказал:

— Отправимся в погоню за собакой Сы. Он не успокоится, вернется. Не сейчас, так потом…

Счет нелегко давался капралу. Шевеля губами, он расправлял купюры, собранные с трупов. Депутат усмехнулся и принялся набивать магазин «люгера».

— Капитан Сы выдающийся воин, — ответил, наконец, Ли. — Мы не выиграем против него боя вдвоем. Он сейчас в полной готовности. И подкараулит. Забудьте про него. Ему бы самому теперь унести ноги.

— Эй, малыш… Эй, — едва слышно окликнул караванщик Цинь оставшегося с ним Клео. — Когда я потеряю сознание и буду умирать, скажи всем, чтобы отвернулись. Я не хочу, чтобы глазели люди другой религии.

— У этого мусульманина у самого кошачьи зыркалки, — сказал капрал, услышав просьбу караванщика.