Валериан Скворцов – Каникулы вне закона (страница 54)
— Вот оно что! Спасибо за предупреждение, Огурец… Мы ведь друзья. И я дам тебе десять тысяч батов прямо сейчас, если ты скажешь, кто заказывал у тебя удава.
Он протягивает мне двойной лист рыхлой бумаги с разбросанными «бульбочками» бирманского текста. Под ними перевод на английский «Пресс-релиз для благородных и честных джентльменов-журналистов».
— Я не журналист, — сказал я Огурцу и отложил бумагу.
— Это неважно, — ответил он. — Все равно джентльмен.
Пришлось читать.
«Иностранное управление Совета восстановления Шанского государства» и его «координационный комитет по правам человека» почтительно информировали, что въезд в «государство» облагается пошлиной. Вот и наводка. Спасибо, Огурец.
— Что же, у его сиятельства князя Сун Кха стало туговато с финансами? С его-то миллионами? — спросил я.
Огурец скучающе посмотрел в окно распивочной на решетку парка, совсем уже залитую солнцем. Под оградой сидел на корточках, раскинув упертые локтями в колени руки, малый в футболке с надписью «Береги природу, она останется твоим детям, когда помрешь». Надо понимать, посол существующего вне закона «Совета восстановления» или такого же «комитета по правам человека». И по совместительству полицейский информатор.
По мнению Огурца, следовало бы ему заплатить. И, возможно, попасть в сегодняшний список с кликухами и описаниями примет интересовавшихся выходом на «тяо пхор» для полиции.
— Нет, — твердо сказал я. — Ему платить не буду.
— Я так думаю, — ответил Огурец. — Можно и без платежа. Явитесь в представительство иностранного управления шанов в Чианграе. Объясните, что вы не джентльмен, а по делу… Платить или не платить, им на самом-то деле все равно. Говорят про деньги, а хотят получить заявку, чтобы проверить… Времена настали путаные.
— Говорят, князь появляется в Бангкоке.
Огурец заскучал ещё больше. Оглянулся осторожно и сказал:
— Хорошо… В Чианграе у городских часов на бирже рикш сидит всегда один в майке с надписью «Спонсор»… С вас шестьсот за справку. Это не выпивка и не еда. Платите, господин Бэзил… С других я беру полторы тысячи! И не возьму ваши десять, потому что не хочу даже и говорить про удава. Если про наш разговор о нем станет известно сами знаете кому…
— Ну, хорошо, — сказал я. — Я догадался, кого ты боишься… Считай, что ты мне ничего не сказал. Но вот что еще… Я бы и сам купил удава. Мне заказали.
— Они строжайше запрещены к вывозу.
— Знаешь, Огурец, в края, где я живу, привезли одного. И он околел…
— Жалость-то какая!
Теперь оглянулся я. В кухне никого не осталось. Я подобрал одной рукой манерку со змеиным ядом, а другой сгреб, зажав между большим и остальными пальцами, подбородок Огурца, притянул к себе, задрал повыше, сдавил ещё сильнее, чтобы открылся рот, и сказал:
— Не крути, Огурец! Сейчас я выплесну отраву прямохонько тебе в нутро или ты мне скажешь, кто подкинул больного, некачественного удава? Скажешь?
Он кивнул. Я разжал хватку и поставил на место манерку.
— Удав был молодым и сильным… Мне привезли его из Малайзии. Если его подпортили, то это сделали отправители… Спрос с них! Там, где я сказал. Чианграй. Парень в майке с надписью «Спонсор». Он даст проводника к человеку по имени Тонг Ланг Ианг. Начинайте с него. Удава заказывали через него… Будете завтракать?
В заведении «Опохмелка у тещи» кондиционеров не держали. В распахнутых дверях, пока я неторопливо ел, словно на проявляемой фотографии сквозь остатки утренней дымки над оградой и чахлыми кустарниками парка Лумпини резче и резче проступали двадцать два этажа гостиницы «Дусит-тхани». На последнем в баре «Тиара» и пела по ночам блондинка без нижнего белья под платьем. Но ночевать в Бангкоке я не мог. Как говорил когда-то мой взводный лейтенант Рум, я истекал временем, как кровью…
Огурец улыбнулся из-за стойки, когда я помахал ему перед уходом. Он знал как я зарабатываю на жизнь, и мою манеру наводить справки, а потому не обиделся. И ещё я подумал, что у него хватит ума заранее не тревожить по причине моего появления ораву, которая держит связника на центральной бирже рикш в Чианграе.
Глава одиннадцатая
Задворки Азии
По правилам американской медицины солдат экспедиционного корпуса вводили в Индокитае в боевые действия спустя два месяца после прибытия, дозированно наращивая нагрузки. Акклиматизации приходилось платить дань. Если бы позволило время, я начал бы свою с путешествия в Веллингтон к Наташе. Бангкок — на полпути из волжских Кимр. Десять-двенадцать часов самолетом. Поговорили бы про Колюню… Обсудили бы, может, и возможность восстановления дома. Скажем, продать одну московскую квартиру, прибавить из полученного в Ташкенте от Севастьянова, и тронуть, если потребуется, кое-что на цюрихском счете из заработанных у Шлайна… Допустим, если, вернувшись в Казахстан, захвачу конкурента, Второго, как теперь он у меня называется, то заставлю откупаться от плена, почему бы и нет?
Мысли эти копошились, пока я валялся в номере, пытаясь поспать хотя бы часок. Чувствовал я себя все-таки не вполне в нужной форме. Отчего и размечтался об акклиматизации. Много захотел… Наверное, зря влил в себя огурцовский коктейль, годы не те, во-первых, и износ за минувшие дни жестокий, во-вторых. А ведь и трех недель не натянуло, как я, полный сил и энергии, вертел головой за рыженькой с футляром от виолончели у памятника Грибоедову на Чистопрудном в Москве! Приходилось только надеяться, что Ефиму не пришлось отзывать её от охранных забот возле Колюни из-за прекращения финансирования операции…
Я сел в постели… Расслабившийся, разнюнившийся слабак.
Следовало бы честно разобраться в тревожных ощущениях, появившихся вдруг с той самой минуты, как эскалатор в бангкокском аэропорту Донмыонг увез меня со второго этажа, от стоек паспортного контроля вниз, к выходу на стоянку такси. Город сделался чужим. Я чувствовал. Будто я снова, как тридцать лет назад, приезжий. Не вернувшийся, потому что здесь больше нет моего дома. Я приехал, просто приехал в Бангкок, и дом мой в другом месте. Надо полагать, в Кимрах. Оттого, что там родился Колюня?
Расслабившийся, разнюнившийся, утративший жесткий навык азиатского существования слабак, доверившийся словно новичок, без оглядки Огурцу! Чужая душа потемки, а душа такого типа, как Огурец, могла, пока я хилел в России, зарасти неким подобием небоскребов, как и Сукхумвит-роуд, земля обетованная в прошлом, придавленная и потерявшая родной облик…
В салоне на Нана-плаза, где перед переездом в Москву Наташа последний раз делала прическу, я заказал обработку разладившихся кусков своей плоти, чтобы свинтить их в прежнего Бэзила Шемякина. Меня выбрили и постригли, навели маникюр и сунули в ванну-джакуззи. После массажа, с которым на меня навалились две жилистые знахарки с Рачждамнен-роуд, известной мастерицами превращать полутрупы в младенцев, я наконец-то оказался в состоянии полноценно придавить пару часов. Мастерицы, прощупав, не потревожили даже моего хлипкого студенистого ребра, сломанного Ибраевым.
Спал я в массажной. Сумка слоновой кожи лежала под кушеткой. Гостиница «Раджа» была оплачена вперед, и возвращаться я не собирался. Випол давно отошел от дел, и, если Огурец дал отмашку молодцу в майке с призывом беречь родную природу, отбивать от тайской полиции меня будет некому… Бэзил Шемякин, герой сыска? Кто такой и на кого работал?
В туристской компании «Мир без границ» напротив пивной «Гейдельберг» в Четвертом переулке Сукхумвит-роуд я купил горящий тур на Север и покатил на автобусе «Вольво» в кампании французских старушек в Чиенгмай. На полдороги в Тате, где группа обедала, я потихоньку отстал от автобуса, застряв в туалете. Никто не бегал вокруг «Вольво» перед отправкой, никто никого не искал и после его ухода. Или Огурец поленился стукнуть, или полиция поленилась отреагировать. Скорее всего, второе…
Я отправился на автовокзал. Биржа наемных машин, я помнил, находилась там. Я рассчитывал взять такси, на котором, минуя Чиенгмай, добраться ещё севернее, в город Чиенграй, на стыке границ Таиланда, Лаоса и Бирмы, переночевать в гостинице «Гордость Севера» и утром выйти на контакт с рикшей в майке с надписью «Спонсор».
Джип в желто-коричневых разводах, с кулями песка, поставленными на попа по бортам и вдоль ветрового стекла, перегораживал ухабистый перекресток. Порывистый ветер раскачивал над патрульной машиной упругий двухметровый прут антенны. С её острия рвался улететь зеленый лоскут с обозначением номера воинской части. В машине спали, положив головы друг на друга, солдаты в фуфайках. Двое, стоявшие у капота, цепкими взглядами обшарили нанятый мною пикапчик «Ниссан», водитель которого притормозил у знака «Остановись!» и медленно миновал патруль. Вместо американских М-16 солдаты прижимали локтями израильские штурмовые «узи».
Отворачиваясь от ветра с пылью, рвавшегося в кабину без дверей, исчезнувших, видимо, давным-давно, стараясь перекричать стенания мотора и подвесок, Та Бунпонг, горец-хмонг, нанятый с машиной в Чиенграе, оповестил:
— Теперь патрули пойдут часто… Не волнуйтесь, господин. Обычное дело.
— Воюют?
— Нет, господин. Почти нет. Не так, как раньше, во всяком случае.
Водителю и проводнику лет тридцать пять. Вряд ли он слышал о боевых стычках с опиумными караванами, которые ходили через северные таиландские провинции Чиангмай и Чианграй до советского вторжения в Афганистан. Был ещё молод, а может и помнит вертолеты, секущие верхушки сухих деревьев, жмущие траву и кустарник к земле, цепи рейнджеров в черных беретах, прочесывающих горные склоны… Караваны пробирались на юг, к морю. Что-то повернуло их на север, едва началась афганская заваруха. И прекратились ежеквартально устраивавшиеся «аутодафе» — сжигание на плацу бангкокской полицейской академии конфискованных партий опиума, марихуаны, каннабиса и остальной «травки». Северное направление поставок Бангкок не волновало, перехваты там не устраивались. Чужие заботы, слава Будде!