Валериан Скворцов – Каникулы вне закона (страница 46)

— Фима, я, наверное, люблю тебя.

Слава Богу, она обращалась к выдуманному в Москве чучелу, а не ко мне.

— Я не Фима, — ответил я. — Только его оболочка, мои душевные качества…

— Мои такие же. Забудем про них, — сказала Ляззат.

Во второй раз мы проснулись почти в сумерках. Для кого-то минул рабочий день. Нас никто не побеспокил. Ни Ибраев, ни Жибеков. Натура человеческая, говорил Конфуций, в основе своей благородна.

Я зажег лампу на тумбочке и поднес к глазам надтреснутый циферблат «Раймон Вэйл». До похода в бар «Шале» оставалась уйма времени.

Интересно: увяжется ли за мной Ляззат?

Она щурилась на свет лампы, положив подбородок на мое плечо.

Номера своего личного телефона в конторе Притулин мне не давал, конечно. Посторонние в подобные службы звонят через центральный входной и контролируемый телефон.

Интересно: когда Ляззат донесет за эту оплошность на Притулина? И кому?

— Пожалуй, встану наконец-то, — сказала она. — Это ужас, что мы творим… Ты не почистишь мою пушчонку, пока я поплещюсь в ванной и потом прогуляюсь немного?

Иногда мой космополитизм мне же внушает отвращение.

Приемы разборки-сборки оружия, конечно, общие что в Далласе, что в Сызрани: магазин в руке, патроны россыпью на столе — это в начале; части и механизмы пистолета разложены на столе — это в конце. А в промежутке остальное: отделяем рукоятку от рамки, шомполом выталкиваем стопор, отпускаем защелку, ну и так далее… Вот здесь-то и подстерегает ощущение давным-давно пройденного когда-то и в какой-то стране.

Ляззатовский пистолетик относился к разряду «карманных, жилетных и дамских». С «изнанки» я видел его и в первый, и как бы в сотый раз. Он повторял в деталях «Вальтер-9А», «Браунинг-бэби», «Маузер ВТП», «Беретту-М-318», «Джуниор Кольт», «Намбу бэби», в этом духе. В России, если знаешь соответствующую западную и японскую технику, легко приноравливаешься к местной, хотя поначалу инстинктивно ждешь «встречи с иероглифами». Работа копировален, по заказу которых московские спецконторы десятилетиями снимали пенки по белу свету, достойна восхищения, несмотря на промышленные исполнительские заусенцы.

Я старательно переносил это чувство на доверенный мне Ляззат уход за ПСМ, когда в двери хрустнул поворот ключа и в узковатый номер торжественно втиснулся подполковник Ибраев в роскошной итальянской дубленке. Высокую пыжиковую ушанку он ловко забросил на абажур настольной лампы. Наверное, его предки ещё ловчее орудовали в заволжских степях арканами… Увидев, чем я занят, поцокал языком, изображая недоумение.

— Здравствуйте, подполковник, — сказал я. — Не одобряете подкаблучников?

— Дома, наверное, чистите мясорубку? — ответил Ибраев вопросом.

Он уселся в кресле, раскорячив ноги в меховых ботинках, с которых потекло на ковер.

— Вы обманули меня, Шемякин, — сказал он спокойно. — Вас не обнаружили ни в одном месте, куда предписывалось сегодня явиться.

— Рассказать, чем занимался?

— Не нужно. Мне сообщили.

— Подполковник, вы не Господь Бог. Оставьте в покое мою мораль и займитесь делами земными, которые вы отдаете на промысел дьяволу. Из-за ваших распоряжений, в которых не просматривается никакого смысла, кроме возможной двойной игры, я едва выдираю ноги из ловушек на каждом шагу. Что я делаю до сих пор в этой столице, объясните, пожалуйста?

— То, что приказано. И не полностью. С явной ленцой. Нехотя. Почти саботируете.

— Желаете разыграть трамвайную сцену дешевого препирательства? спросил я и, отведя защелку магазина, вогнал его в рамку, завершая сборку ПСМ.

— При полной разборке-сборке этой игрушечки положено укладываться в двадцать или девятнадцать секунд. Сколько ушло?

— Хотите, чтобы я взглянул на свои часы? — ответил я снова вопросом.

В уголках глазных щелей подполковника образовались морщины. Следовало понимать, что он понимающе улыбается.

— Я знаю, ваши часы не в порядке. Посмотрите-ка, этот кусочек не залатает трещинку в циферблате? — спросил Ибраев ехидно.

Под дубленкой и пиджаком оказалась новомодная в огурцах и цветочках жилетка, из карманчика которой короткие толстоватые пальцы не меньше минуты выколупывали пластиковый пакетик с осколком стекла от «Раймон Вэйл». Поставленный маркером инвентарный номерок судебной экспертизы чернел поверх пластика.

Я принял пакетик и, не рассматривая, швырнул его в мусорную корзину.

— Парень из «Доджа» оклемался? — спросил я.

— С поддерживающим ошейником и под капельницей… Тянет как покушение на убийство.

— И когда же Жибеков обещает оформить санкцию прокурора на арест?

— У вас дружок в жибековской конторе объявился, мне сказали. Не поможет ли замять дельце-то?

— Ляззат молодец.

— Да уж, в отличие от вас. Информирует… С чего вас ночью в разнос понесло? Приказ поступил?

Играть так играть, подумал я и сказал:

— Ефим использовал ваш же прием.

— То есть?

Ибраев откинул полу дубленки и вытянул из пиджачного кармана трехсотграммовую фляжку коньяка «Казахстан». Получалось так, будто стоило Ефиму Шлайну выйти из номера, как на его место уселся Бугенбай Ибраев. Словно и не было этих длиннющих, суетливых и дурацки никчемушних двух суток после свидания с Ефимом. Ощущение временного «сдвига по фазе» в головушке, может, и в результате резкого перенапряжения в отношениях с Ляззат. Но как бы там ни было, ощущение хорошее. Достойное шлайновского психоробота, а потому я практически не лгал, когда в этом качестве заявил Ибраеву:

— Вы подвергали меня избиениям, пыткам и унижениям. Зачем? Ответьте на этот вопрос и получите искомый ответ. Избивали собаку, чтобы на скулеж примчался хозяин… Ефим и приехал… Вы думали, приемчик не переймут? На этот раз заскулили ваши песики, господин подполковник. Заверещали. Всей стайкой. И не от побоев. Из-за своего профессионального несоответствия. А ну, как я бы из Астаны вообще исчез? Да ваших людишек, которые крутятся вокруг моего Колюни, оприходовал таким образом, что пришлось бы посмертно награждать? Вот вы и пожаловали. Даже без выданного вам китайцами переносного детектора лжи. Помните, на столе такой приборчик лежал, когда меня подтягивали к потолку на веревочке? Явились не ребра крушить, как полагалось бы при вашей-то власти надо мной, а почтительно, с коньячком, при этом, как вам доложили, предпочитаемой мной марки.

— При чем здесь китайский детектор? — спросил подполковник.

И взял тайм-аут, отправившись в ванную за стаканами для чистки зубов. Перекрикивая плеск воды, в которой он споласкивал посуду под краном, Ибраев из ванной вопрос дополнил:

— Откуда известно, что детектор именно от китайцев?

Время подумать о цене за ответ у меня нашлось. Когда Ибраев, вернушись, разлил из фляжки по стаканам коньяк, я специально минуты две-три тянул резиновую молчанку, разглядывая черные пятна, оставленные каплями воды на рукавах его светло-серой дубленки. Потом ответил:

— Вы сообщите, кто распорядился расстрелять меня с крыши «Титаника», а я вам — откуда знаю, что ваше оборудование китайское.

— Что значит — расстрелять?

Вопрос вырвался невольно, от удивления, я услышал по тону. Подполковник не знал о происшествии на Ишимской набережной. Значит, не знала о нем и Ляззат. Ну, залетные, сказал я себе, выносите!

— Мне кажется, что Олег Притулин информировал вас, подполковник. Не прикидывайтесь незнайкой. Это, наконец, смешно…

— Олег Притулин?

— Ну, да. Прошлой ночью, когда я пьянствовал с ним в кампании каких-то бесконечных проходимцев в ресторане «Кара-Агткель», он намекнул, что работает на самом-то деле на вас. Я и просил его донести о покушении на меня… Мой поход в «Кара-Агткель» состоялся по вашей же личной рекомендации. Так? Я поступил логично, мне кажется. Разве нет?

Бедный Олег, прости, дружок, за подставу! Мне необходимо обострение свары между ибраевцами и жибековцами, скажем, на пару дней, только и всего. И ничего личного, коллега-легионер!

Подполковник Ибраев потянул из нагрудного кармана мобильный телефон.

На второй пуговице великолепного жилета я приметил пластиковую петельку, оставшуюся от срезанной фирменной бирки. Уж не из торгового ли комплекса «Евразия», где он по наводке Ляззат застукал меня с Жибековым?

— Сделайте милость, — попросил я вежливо, — выпьем сначала, подполковник, за избавление от смертельной опасности и мое здравие!

Пригубив из стакана, Ибраев выплеснул остатки на ковер.

— Духу-защитнику вашему, — сказал он, может, и искренне.

— И вашему, — ответил я, отлил из фляжки в пустой свой стакан, промокнул язык и плеснул следом.

Липучий и тяжелый взгляд из-под коричневых век без складок был и ответом, и вопросом.

— Вы, подполковник, не знали, что в меня стреляли, — сказал я с напором. — Вы, подполковник, зевнули предательство в вашей конторе в том, что касается интересующего вас в Бангкоке дела. Вы, подполковник, позаимствовали меня у Шлайна, а сами не в состоянии обеспечить безопасности единственного… я повторяю… единственного у вас работающего… именно работающего агента по этому делу. Вы на пороге того, чтобы профукать все и вся. Мое доверие к вам уж точно профукали. Это вам ясно? Если после вашего ухода, а может, кто знает, и при вас, меня грохнут в этом номере или на улице, что получится? Плевать мне на вас, на Шлайна, на последующие скандалы и разборки между вашими конторами! Мне не плевать на собственную жизнь, хотя бы потому, что мне дорого будущее сына, которого вы почти взяли в заложники! Вы воюете сами против себя…