Валериан Скворцов – Каникулы вне закона (страница 32)
Она обхватила меня руками, уткнувшись лицом в грудь. Полковник с мадам, слава Богу, из лавки напротив исчезли.
— Пойди одень брюки-то хоть, — сказала Ляззат. — Вечно ты голый некстати.
Глаза у неё были сухие. Только бородавка на скуле сделалась заметнее. И крупные поры вокруг.
Я даже передернул плечами, настолько врасплох застало меня собственное сочувствие.
— Хотите воды? — спросила её продавщица. — Или валидол?
— Спасибо, — сказал я. — Скорая уже на подходе.
Подполковник Ибраев торжественно и с доброжелательной улыбкой шествовал в штатском полупальто и высоченной бобровой папахе по пролету, как бы от радостной неожиданности разводя руками. Они у него были непропорционально длинные, как и у Шлайна. Я невольно вспомнил удар, мастерски исполненный одной из них в ресторане гостиницы «Алматы», и пошел одевать брюки. Обиды людям моей профессии полагается прощать, иначе долго не проживешь. Обиды, как и сочувствие, — вообще не из моей жизни. Стоило себе об этом напомнить именно сейчас, пока Ибраев ещё только приближался. Как говорится, по службе, ничего личного…
— Как дела, господин Шемякин? — спросил Ибраев сквозь пыльную портьеру.
С моей ипостасью под именем Фима, стало быть, оба, Шлайн и Ибраев, покончили минувшей ночью.
— Экипируюсь для ресторана согласно диспозиции на сегодня, — доложил я.
Галстук оказался безупречным.
— Прекрасно! Так держать! — одобрил подполковник мою молодцеватую боеготовность. Золотоордынец определенно сторговал меня у Шлайна с барышом.
— Подполковник, — нагло попросил я, — потрудитесь забрать пару полуботинок в бутике напротив. Ее только что лично подбирал для меня товарищ… Ляззат, как зовут моего нового друга-полковника из милиции?
— Жибеков, — глуховато откликнулась она после затянувшейся паузы.
— Вот-вот, — подтвердил я.
— Ах, молодец, — похвалил Ибраев. — Успели подружиться? Вот ведь бывают случайные встречи!
Я ещё помнил буравившие меня глазки мента-полковника. И ответил:
— Как и ваше появление здесь, товарищ Ибраев, верно?
Но он, видимо, уже отправился за ботинками. Купленному коняге не зазорно и сбрую лично подобрать. Я и был для обоих, Шлайна и Ибраева, скотиной, не важно — тягловой или боевой, просто — рабочей лошадкой: и тянуть, и скакать, и вьюки таскать…
Итак, кубический полковник с мадам — и есть первый пункт сегодняшней программы, о котором меня не предупредили. Ляззат, выходит, знала и совместила приятное с полезным?
Я нравился себе в зеркале.
Коробка с обувкой вдвинулась из-под шторы. Ботинки сели удобно. Не хватало только шляпы. Ее заменила бобровая папаха, которую Ибраев великодушно пристроил, примяв ребром ладони, пирожком и набекрень на моей голове, когда я появился из-за портьеры.
— Носите на здоровье, — сказал он. — И будем считать, что помирились, идет?
Дорогая красивая вещь сидела ловко, я видел в зеркале. Завершая прикид, папаха поднимала мой имидж до обладателя двух палаток на оптовом продовольственном рынке.
— Не боитесь, что сбегу с этим богатством? — спросил я, не давая ответа на его вопрос. Не я его в Алматы бил принародно, в конце-то концов, а он — меня.
Подправив пряди, прикрывавшие лысину, подполковник снял с полки картуз «под Жириновского» и фасонисто насадил на себя. Полупальто у него уже было. Шлайновский стиль, видимо, подхвачен и пойдет теперь гулять среди спецконторского люда Казахстана. Вот что это значило.
Я отметил две вещи: никто не интересовался ценой и ни за что пока не платил, а продавщица не собиралась запускать отключенный кассовый аппарат.
— Взгляните-ка, — сказал Ибраев.
Стоя перед зеркалом, вполоборота ко мне, он вытянул из нагрудного кармана и протянул, слегка закинув руку, плотный конверт.
Я вскрыл. На первой фотографии Колюня сосредоточенно пихал накатанный снежный ком на фоне зимнего парка и неясной женской фигуры. На следующей раскрасневшийся и в расстегнутом пальтишке, хохочущий, он убегал от девицы в застиранном плаще на рыбьем меху с растрепавшимися по ветру рыжими прядями. Вязаную шапчонку она сжимала в руке, откинутой на бегу. Сапожки тоже не сменила. Новая нянька, которой меня показал у грибоедовского памятника Шлайн…
У меня хватило духу спросить:
— А где же футляр от виолончели?
— Не знаю, о чем вы это, — ответил Ибраев, продолжая охорашиваться перед зеркалом. — Я даю ответ на поставленный вами вопрос… Нет, я не боюсь, что вы сбежите, Бэзил Шемякин. Даже с миллионом долларов при всей вашей любви к деньгам.
— Что ж, коль так уверены, купите мне ещё и перчатки, — сказал я. Дальше рассматривать снимки я не стал, положил в помявшийся конверт, а конверт, сминая, с силой воткнул в карман ибраевского полупальто.
Ибраев развернулся, и мы оказались лицом к лицу. Из-за козырька я видел только его короткий широкий нос и узкие губы. Над верхней пунктирами торчали редкие усишки.
— Фото выполнены нашей службой, они не получены от Шлайна, — сказал, выделяя каждое слово, Ибраев. — И, если вам дороги близкие, советую поверить. Практическая проверка, во-первых, станет тратой времени, которого у нас очень и очень мало, а во-вторых, определенно завершится для вас плачевно. Вам некуда бежать от меня, Бэзил Шемякин. И неоткуда, будь то Кельн, Париж или Бангкок.
— Почему эти три города?
— Отвечу банально: вопросы с этой минуты и в последующем задаю только я. Понял, дерьмо наемное?
Подполковник запомнил, что я с ним не помирился. И дал мне второй шанс на будущее. Удар под вздох, который я получил, традиционно щадящий, конечно, не по ломанным ребрам, вырубил меня на четверть часа. Когда я очнулся под мягкими пощечинами Ляззат на полу лавки, стрелки моих швейцарских «Раймон Вэйл» показывали почти четыре пополудни, а подполковник почтил нас своей кампанией в «Евразии» после трех с лишним…
— Как ты? — спросила Ляззат. — До машины дотянешь?
— Кровь белого пролита, — сказал я. — И во второй раз, обрати внимание.
На улице я сплюнул. Нет, крови не было. Было унижение.
Все возвращается на круги своя. Снова самец макаки в пропотевшем френче, с упирающимся в подмышку револьвером в брезентовой кобуре преграждает дорогу к трапу на шанхайском пирсе. Снова кланяется папа, получивший от него пощечину, а мама, заискивающе улыбаясь, сует комок юаней в нагрудный карман вонючего мундира. Снова смотрит на все это тогдашний Бэзил, но теперь вместе с ним ещё и Колюня…
— Обиды и месть не для людей нашей профессией, — сказала Ляззат. — Я верно тебя цитирую? Забудем. Бывает…
Глава седьмая
Золотой треугольник
Низкий вялый закат просвечивал на стрежне промерзлого Ишима ледяную статую американской Свободы, отчего она казалась пропитанной жидковатой сукровицей. А воздетый факел горел почти по настоящему.
Под эркером пентхауза высотного дома на главной набережной Астаны изваяния из нарезанных кусков замерзшей реки стояли толпами. Справа и слева, пока видел глаз. Слоны, жирафы, верблюды, два Чингисхана, китайского вида вельможа в тюбетейке с помпоном, роденовский Мыслитель, всадник с копьем и всадник с луком, голова Леонардо, барельеф банкноты в двести тенге с профилем местного мыслителя Аль-Фараби, Дядька Черномор и подобие шотландской резиденции британских королей Балморал. Много всяких и разных…
— Впечатляет? — спросила мадам Жибекова.
Я поежился. Стылый пенал из кирпича и дерева пронизывали свирепые сквозняки. Мадам называла это возможностью освежиться. Она, ловко и эластично перебирая коротковатыми ногами, оттанцевала меня, если так можно сказать, из салона с гостями в эркер, похожий на огромный балкон, и легонько подтолкнула к окну — якобы полюбоваться с девятого этажа выставкой ледяной скульптуры. Мадам готовила меня к чему-то?
Замерзая окончательно, я узнал, что проект дома, в котором она живет, копировался с московского известного «дома для Потаниных» на улице Вересаева. Что цена квадратного метра в апартаментах на 350 «квадратов» поднимается до 5 тысяч долларов. Что её мужу, «замечательному казаху и полковнику» Жибекову, обеспечили пятьсот со свободной планировкой и в два уровня. А уж инфраструктура дома, который в городе окрестили «Титаником» за внешнее сходство с киношным лайнером, и вовсе уникальная — может, второй такой в Москве. Подземные гаражи, несколько саун и тренажерных залов по этажам, два бассейна, ресторан, бар, бильярдная, кафетерий и солярий, служба горничных, детский сад, косметический салон, зимний сад, а также освещенная и охраняемая лыжня. На лыжню пришлось посмотреть, высунувшись с риском смертельной простуды, в открытую застекленную створку.
— Видите цементный козырек у поворота лыжни? — сказала она. — Под ним выход с пожарной черной лестницы… Лифта нет, надо идти пешком… Единственное неудобство в доме.
Я погибал, в то время как мадам Жибекова непоколебимо переносила тяготы казахстанской зимы в легком шелковом платье с декольте. Ради чего?
— Вы ведь иностранец? — наконец, спросила она.
Лгать не приходилось. И она, русская, будет теперь чужой в России. Но её интересовала Франция. Не согласился бы я переговорить про неё с Олегом? Олегом? Ну, да, по поводу Франции… Через минуту я выбивал бы дробь зубами, а поэтому, чтобы не потерять лицо, немедленно согласился на разговоры «по поводу Франции», лишь бы вернуться в тепло прокуренного салона. Курили гости нещадно.