Валериан Баталов – Шатун (страница 9)

Вместе с рассветом в лесу приходит к человеку смелость и бодрость духа. Тимоха забыл о страшном сне. Сейчас его беспокоило другое: чем кормиться сегодня? Будет ли рыба в морде? Как дальше жить?

С гладкого ствола березы он срезал кольцо бересты, вырезал стельки, заложил в просохшие лапти и обулся.

Оставляя ясный след на серебряной от росы траве, не спеша направился к речке. Тут в низине кое-где лежал на траве тонкий иней. Воздух был чистый и студеный.

— Гляди, Серко, иней пал,— сказал Тимоха.— Скоро заморозки начнутся, а там и зима. Избу нужно строить...

По скользкой от инея, будто выбеленной за ночь лесине он осторожно добрался до морды, потянул ее из воды и тут же услышал частые всплески.

— Не зря мы старались, попался кто-то,— весело сказал он и вытянул морду на берег.

На берегу развязал узкий конец морды, опрокинул ее над землей, и на траве тревожно забились красноглазые плотвички, полосатые окуньки и два темных скользких налима. Возле них весело засуетился Серко, словно и он радовался первой добыче.

— Есть маленько,— сдержанно сказал Тимоха.— Для начала неплохо. Дай бог... Водится, видно, Горластая, и в тебе рыбка.

Он поставил морду на прежнее место, срезал длинный ивовый прут, через жабры нанизал на него рыбу и, довольный, пошел назад к шалашу.

— С одной морды за ночь и на обед, и на ужин, да и на завтрак останется. А сделать еще морды? Нет, Серко, с голоду не помрем,— сказал он.— Лучше этого места, пожалуй, и не сыскать. Здесь и строиться будем.

«К чему только этот сон дурной снился?» — вспомнил он, но, тут же отбросив эту мысль, принялся чистить рыбу.

Уха получилась не больно вкусная. Без соли какая уха? И ни луковки, ни кореньев — ничего. Вода да рыба. Подумал было Тимоха бросить в уху картошку да луковку, но утерпел, оставил на черный день.

Но вкусно не вкусно, а, похлебав ухи, Тимоха повеселел. Повеселел и Серко, дочиста подобравший все косточки и головки.

— Вот и поели мы с тобой, Серко,— вставая, сказал Тимоха.— Как-никак, а сыты. Строиться будем теперь.

Он вышел на середину поляны, выбрал ровное место, опустился на колени. Крепко зажав в руке нож, широко размахнулся, с силой вонзил его в землю. С хрустом разрезая корни травы, провел ножом по земле, рядом прорезал вторую полосу, поднял дерн и рукой потрогал черную жирную землю. Потрогал, размял в пальцах, понюхал...

— Добрая земля,— сказал он наконец.— Не то что у нас в Налимашоре. Там песок тощий, а тут чернозем. Хлеб на такой земле хорошо уродится... Весной лук да картошку посадим. Мало? Да нет у нас больше. Верно, Серко, я говорю?

Серко, будто соглашаясь, посмотрел на хозяина преданными глазами и чуть слышно взвизгнул одним носом.

— Жить здесь станем,— твердо сказал Тимоха.

Он осмотрел деревья, выбрал толстую, гладкую, высокую сосну, стукнул обухом по стволу, чутко прислушался к глухому звону удара, повторенному эхом из-за реки. Плюнул на руки, расставил ноги.

— Господи благослови,— сказал негромко, прицелился, высоко над головой поднял топор и сильным ударом вонзил острие глубоко в ствол дерева.

И опять испуганно отозвалась Горластая, словно жалко ей было стройной сосны.

Тимоха и вспотеть не успел, а могучее дерево вздрогнуло, наклонилось и с шумом и свистом плашмя грохнулось на поляну.

Тимоха зарубками разметил на стволе кряжи по пять аршин.

— Хватит,— рассуждал он вслух.— В ширину и четырех аршин хватит. Большую избу нам рано строить. В маленькой поживем покуда. Да и теплее в маленькой будет.

Без устали работая топором, он разделил ствол на кряжи, свалил еще дерево, разделил и его. Поднес заготовленный лес к выбранному месту и тут же, не отдыхая, начал поднимать сруб. Работал жадно, без отдыха, и к тому времени, когда солнце склонилось к вершинам деревьев, сруб поднялся больше чем на полроста человека.

«Дня за три управлюсь,— подумал Тимоха, оценивая свою работу.— Тогда и покойнее, и теплее будет...»

— А сейчас, Серко, морду пойдем посмотрим. Коль попалась рыба, свежей сварим, поужинаем да и спать. Утром солнышко встанет — и мы за работу. Вот так. Тут за нас никто ничего не сделает.

Глава седьмая

ТАЕЖНОЕ КРЕЩЕНИЕ

Не зря торопился Тимоха. Он как знал, что зима вот-вот завладеет лесом. Да и как не знать — все приметы о том говорили: и ясные безветренные дни, и иней по утрам, и ночные заморозки. Только-только успел он срубить избу и мягким мхом забить щели, тут сразу ударили крутые холода, а еще два дня спустя, глянув утром в маленькое окошечко, Тимоха не узнал своей полянки. За окном было светло и бело, как в ясную лунную ночь. Всю поляну засыпало снегом. Пни и кусты, словно испугавшись холода, нахлобучили белые колпаки.

— Ишь ты, за ночь как навалило! — удивился Тимоха.— Ну, да нам, Серко, и мороз теперь нипочем. Изба у нас ладная.

Серко не стал спорить с хозяином, хотя мог бы и возразить. Не больно ладная получилась изба у Тимохи. Со стороны похожа она была на приземистый белый гриб, притаившийся под деревом. Невысокая, плотная, как шапкой накрытая односкатной бревенчатой крышей. Но со стороны некому тут было разглядывать Тимохин дом, а внутри хоть и небогато была убрана избушка, но все, что нужно, было на месте: и подслеповатое окошечко, и низкая, но плотная дверь, и нары у стены, и потолок с накатом и с дымоходом. А посреди избушки, прямо на земляном полу, куча пепла и горящих углей. Не больно все красиво, не больно гладко да ровно, ну да ведь зато и сделано все одним топором.

Еще до морозов успел Тимоха справить себе новые лапти. Вытесал из сухого березового сучка кочедык, надрал бересты и, отдыхая от топора, плел помаленьку. Сплел и две морды. Рыбы стало ловиться больше. Ею одной они с Серком и питались. Изредка, правда, собирал Тимоха сухие ягодки черемухи да с болота приносил кислую клюкву. Ну да разве это еда? А рыба приелась. Хотелось мяса. Хоть тоже без соли, а все же казалось, что нет на свете ничего вкуснее мяса. О хлебе Тимоха и мечтать перестал, а о мясе мечтал. С малолетства привык к нему.

Когда совсем рассвело, Тимоха неторопливо вышел из избушки, прикрыл дверь и пошел побродить по поляне и по лесу, посмотреть, кто у него соседи. По первому снежку все видно. Как ни прячься, не спрячешься. Все, как на свежей бересте, написано, только умей прочитать. А уж эту таежную грамоту знал Тимоха, как поп Евангелие. Тимоха знал, а Серко еще лучше.

Вот рядом с жильем протянулась по снегу тоненькая извилистая цепочка из мелких частых ямочек. Это мышка пробежала — тоже лесной обитатель, соседка. Бегала куда-то по своим делам, а потом юркнула под валежину и там затаилась. А может, и нора у нее там, под валежиной.

А вот заячий след. Ночью, видно, приходил косой поглядеть на Тимохин дом. Вот тут посидел на задних лапах, да, видно, испугался чего-то: отпрянул в сторону и дунул в лес, в густой ельничек.

А вот еще следы — поменьше заячьих, покрупнее мышиных. Эти начались у большой сосны, а у соседней сосны так же неожиданно пропали. Тут и думать нечего: это белочка-несмелочка спустилась с дерева, прошлась по снежку и опять на сосну. А там, видно, с ветки на ветку, по своим высоким дорогам.

Разглядывая беличий след, Тимоха услышал собачий лай.

«На птицу»,— понял он по голосу и по привычке поспешил на зов. Так и есть: три красавца, черных, словно дегтем вымазанных, краснобровых великана важно сидели на толстых суках осины. Серко, задрав голову, бегал вокруг дерева, прыгал, лаял... А те не спеша повертывали головы, поглядывали вниз и будто нарочно дразнили собаку. Глухари не боялись, не улетали, будто знали, что Тимохе взять их нечем.

— Замолчи, Серко! — с досадой сказал Тимоха.— Нет у нас ружья. Пусть сидят, пойдем дальше...

У речки видел Тимоха след горностая. Лапки по две вместе. Скачки длинные. Горностай, должно быть, промышлял здесь у берега. Возле ивняка весь снег был вытоптан следами куропаток, но самих птиц Тимоха не увидел. Подошел поближе и только хотел раздвинуть кусты, куропатки белыми комочками дружно снялись и шумной стайкой перелетели на тот берег. На голых деревьях сидели тетерева, черные, как глухари. Вытягивая длинные шеи, они клевали березовые шишки и тоже будто знали, что нет у Тимохи ружья: не обращали внимания ни на Тимоху, ни на собаку — занимались своим делом.

На обратном пути, подходя к оврагу, Тимоха наткнулся на свежий медвежий след. Когти зверя глубоко отпечатались в мягком снегу.

Серко понюхал след, ощетинился, завизжал тихонько, прижал уши и хвост, тревожно завертелся у самых ног хозяина.

Тимоха нагнулся, пощупал след рукой. Совсем свежий след, еще и снег не успел затвердеть...

— Вот это сосед так сосед. Только что прошел. Близко крутится,— сказал Тимоха и приложил ладонь к следу.— Здоровенный! Смотри-ка, Серко, лапа пошире моей ладони. Шатун, видно. Ему бы лапу сосать, а он по лесу мотается...

«Не он ли мне приснился-то?» — вспомнил Тимоха свой страшный сон.

— Ну, пусть бродит, не встретиться бы только. И ты смотри, Серко, далеко не бегай. Не дай бог, задерет... А зимы, знать, еще не будет. Сойдет этот снег. Не станет Михаил Иванович по снегу в берлогу ложиться. Не бывало такого.

И тут вспомнил Тимоха: «Тятя сказывал, что дед мой, Игнатий, один, без ружья, с ножом ходил на медведя. Больше дюжины их уложил. И в пасть руку совал медведю, не страшился. Таежным крещением называл дед эти схватки...»