Валериан Баталов – Шатун (страница 35)
Встал над сусеком, горстью черпнул зерно, процедил через пальцы, опять зачерпнул и опять процедил. И тут сами собой разбежались мысли, пошли по дворам, по соседям. Тому мешок дал, тому два... Ну да эти-то хорошие люди — отработают. А за Проньку кто отработает? Ушел к большевикам Пронька-то... Знал бы, горсти бы не дал, да теперь уж не воротишь...
«Стой,— подумал вдруг Авдей,— воротить-то не воротишь, а схоронить-то ты же мне, варнак, и поможешь! Снесу к Матрене хлеб да у нее спрячу...»
Авдей сел на край сусека и повеселел, ухмыльнулся даже в редкую бороденку.
«Как же раньше-то я не додумался? — подумал он.— Большевики придут — у своего искать не станут. А наши придут, белые, так тоже к Матрене не пойдут. Вся деревня знает: у них в сусеках одни мыши, да и те голодные...»
К полудню Авдей зашел к Матрене, поставил на западню небольшую котомку, перекрестился на иконы.
«Зачем это он к нам-то? — с опаской подумала Матрена.— Бывало, не хаживал, а тут пришел, да еще с котомкой...»
— День добрый, Герасимовна! — приветливо проговорил Авдей, чуть поклонившись хозяйке.— Как поживаешь, соседушка?
— Какая моя жизнь без мужика-то,— отозвалась Матрена,— тянемся еле-еле...
— Вот я и зашел проведать.— Авдей присел на лавку.— Думаю, может, помощь какая нужна. Соседи ведь. Понимаю, трудно без мужика-то.
«Что ему от нас нужно? — снова с тревогой подумала Матрена.— Как лиса ласкается...»
Глаша оделась, схватила ведра и выбежала на улицу.
— О Прове есть какие вести? — все так же ласково спросил Авдей.
— Как в воду канул. Может, и в живых его нет...
— Все может быть,— грустно согласился Авдей.— Да ведь времена-то какие! Все вверх дном переворачивается. Отцы, деды жили, царя почитали, богу молились. А теперь без царя, без бога. Советскую власть им подавай! А какая она, власть-то, будет? Говорят, отберут всё: и скот, и хлеб, а тогда и живи как хочешь...
Тут Глаша зашла в избу, вылила воду в кадушку. Авдей умолк.
— Мам, я пойду дров наколю,— сказала Глаша и вышла.
— Вон и дровишки самим колоть приходится,— с сочувствием сказал Авдей.— Не бабье это дело, а надо. А я что зашел-то — хлеба тебе принес с полпудика. Знаю, не хватит вам до весны, сам видел, сколько сеяли, а у меня душа болит. Соседи все-таки...
Матрена молчала, утирая глаза передником.
— А ты шибко-то не горюй, Герасимовна. Бог даст, вернется твой Пров. Сказывают, войне-то скоро конец. Побеждают большевики-то.
— За хлеб спасибо, Авдей Гаврилович,— сказала Матрена, надеясь поскорее выпроводить непрошеного гостя.— Живы будем, так летом с Глашкой отработаем.
— Чего там! Я ведь так, по-соседски...— возразил Авдей.— Да вот еще, Герасимовна, дело у меня к тебе есть. Да ты садись, послушай. В ногах-то правды нет. Садись.
— Какое же дело-то?— встревожилась Матрена.
— Да как тебе и сказать-то, не знаю...— шепотом заговорил Авдей.— Садись, говорю, поближе, поговорим.
Матрена вытерла платком глаза, с опаской села рядом с Авдеем.
— А дело-то вот какое, Герасимовна,— продолжал Авдей, придвигаясь поближе к Матрене.— Бои-то, говорят, к нам подходят. Я вот был в Богатейском, там слыхал. Раньше-то белые всё побеждали, а теперь, говорят, красные их гонят. Вот они, белые-то, в леса бегут, спасения ищут. А ну как к нам нагрянут? Все тогда отберут, ничего не оставят. Дело военное. Гол как сокол останешься. А нажитое терять не хочется. Вот я и думаю: не поможешь ли мне, Герасимовна?
— Да чем я тебе помогу, Авдей Гаврилович? — с испугом сказала Матрена.
— Да ты не пугайся, Герасимовна,— ласковым шепотом успокоил Авдей.— Худого тебе не сделаю, ничего такого мне не надо. Хлеб к тебе в овин занесу — только и всего. Придут солдаты, у меня сразу искать станут, а к тебе кто же пойдет? А я плахи положу в овин, сверху хлеб в мешках, а еще сверху соломой накрою. Все сам сделаю, а ты будто и не знаешь ничего.
У Матрены задрожал подбородок. Хотелось ей вытолкать Авдея из дома и вслед швырнуть котомку с зерном, да ведь кто знает, что впереди-то будет?
А Авдей продолжал свое:
— У тебя-то, Герасимовна, кто будет искать? Изба худая, чем только держится. Откуда тут искать? А красные придут, своего не обидят. А я к весне тебе еще пудишко хлеба дам и все долги, какие есть за вами, все прощу...
«Не зря, видно, Пров-то сражается,— подумала Матрена.— Еще где они, а у Авдея поджилки дрожат. Извивается, гадюка. Подожди, то ли будет...» — подумала она. А сказала так:
— Сам знаешь, Авдей Гаврилович. Как хочешь, не мне тебя учить. Твое добро, ты и распоряжайся...
— Знал, соседка, что выручишь. Потому и пришел к тебе,— с благодарностью сказал Авдей.— Ну спасибо, добрая душа! Дай бог тебе здоровья и радости...
Когда Авдей вышел, Глаша тут же вбежала в избу, спросила нетерпеливо:
— Чего он к нам-то, мама? Что ему надо?
Матрена горько расплакалась, головой уткнувшись в грудь дочери.
— Доченька, родная,— причитала она, захлебываясь слезами,— как дальше жить-то станем без тяти? Авдей-то говорил — бои к нам подходят. Сохрани бог и помилуй...
Потом, успокоившись немного, она рассказала, зачем приходил Авдей.
— Ну, а ты чего, мама? — спросила Глаша.
— Ну, а что? Сказала, пусть прячет. Перечить-то станешь, так не сделал бы чего. Мы теперь как сироты, всякий нас обидеть может.
— Вот вернется тятя, тогда, мама, никто нас больше не обидит. Скоро вернется. Подожди тогда! — погрозила она в сторону Авдеевой хаты.— А тятя вернется, скоро вернется, мама!
— Дай-то бы бог, доченька, дай бог...
В тот же день, как стемнело, Авдей привез на лошади плахи, аккуратно сложил их рядом с овином. Потом привез зерно в мешках, сверху и с боков обложил такими же плахами, а на плахи навалил кучу соломы. Все это сделал он один, тайком, темной ночью. А днем, проходя нарочно мимо избы Груничей, глянул с удовлетворением на свою работу и подумал:
«Матрена никому не скажет, баба она пугливая. А так никто и не догадается. Вон как все ладно; лежит воз соломы у Грунича. Дак мало ли на что солома? Кому какое дело!»
— Все сделал, Герасимовна, по-доброму. Никто не увидит. Только мы втроем и знаем: ты, я да Глашка. Ну да она девка толковая, послушная. Ты ей скажи, чтобы молчала. Так, глядишь, и сохранит бог,— сказал Авдей, зайдя снова к Матрене.— Спасибо, соседка. Я пойду теперь...
Матрена ничего не сказала. Промолчала и Глаша, стоявшая у окна.
Глава седьмая
ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ
Незаметно промчался год над Горластой, а когда подошла осень, Тимоха снова надумал съездить в Богатейское. Хотелось посмотреть, какая жизнь пошла теперь в селе и в Пикановой, послушать, какие разговоры ходят о войне и о революции. Была надежда хоть что-нибудь узнать и про Фому.
Как только выпал первый снег, Тимоха собрался в дорогу. Взял сколько было пушнины, и своей и соседской, уложил в сани и вместе с Кузьмой Ермашевым тронулся в путь.
Фиса с Анкой вышли проводить мужиков до берега Горластой. Здесь Фиса обняла Тимоху, щекой прижалась к его бороде, перекрестила и сказала со слезами:
— С богом, Тимоша, береги себя...
Тимоха погладил Фисины плечи, молча сел в сани, дернул вожжи. Бабы долго еще стояли на берегу и печально смотрели вслед уходящим саням.
Первую ночь мужики опять ночевали в лесу. На второй день, к вечеру, приехали в Пикановую и подвернули прямо к крыльцу Прова Грунича. Матрена услышала, выскочила на крыльцо — думала, Пров вернулся. И хоть горько было так ошибиться, все равно от души обрадовалась, узнав Тимоху.
Мужики устали с дороги, намерзлись. Им бы спать, но все равно до поздней ночи не смолкали в избе разговоры.
Матрена и Глаша все, что знали, выложили мужикам: и то, что красные побеждают, и то, что Зарымов сбежал, и то, что войне скоро конец. А вот о Прове и Фомке ничего не сказали — сами не знали ничего.
Утром Матрена накормила мужиков на дорогу, напоила квасом, надела старую шубу и вышла на крыльцо проводить. Глаша сводила Бойкого к ручью, напоила коня и стала помогать Тимохе запрягать. А когда запрягли, сказала вполголоса:
— Дядя Тимоша, а я знаю, куда Авдей хлеб спрятал от красных...
— Хлеб, говоришь, спрятал? — удивился Тимоха.
— Ну да.
— Ну, спрятал, так что?
— Если тятю увидишь или Фому, ты скажи им, дядя Тимоша.
— Ладно, Глаша, увижу — скажу,— пообещал Тимоха, а про себя подумал: «Боевая девка, смелая!»
Война и правда подходила к концу. Летом закончились большие бои. Частями Красной Армии были освобождены Пермь, Кунгур, Екатеринбург и другие города. Остатки разбитых белогвардейских войск скрывались в лесах Севера. Они налетали порой на таежные деревни и села, грабили где что могли, убивали мирных жителей, вешали коммунистов...
Чтобы очистить край от белых банд, пришлось Советскому правительству направить в те места отряды Красной Армии. В общем, эти отряды успешно справлялись со своей задачей, но кое-где белые одерживали еще временные победы.
В ту осень белые бандиты налетели на Богатейское. Внезапно ворвавшись в село, они заняли его в надежде отдохнуть здесь после утомительных таежных походов, но уже через два дня отряд Красной Армии с боем овладел Богатейским и погнал беляков дальше на север.