Валери Жессика Ляпорт – Неузнаваемая (страница 2)

Я была вполне довольна, и не только потому, что мои свежепоцарапанные колени избавили меня от ощущения склеенных бедер, но и потому, что я смогла соблюсти все правила, хотя они казались взаимоисключающими. Я широко улыбнулась – даже зубы показала, – потому что мне нравится добиваться успеха в сложных заданиях. Но я не стала надолго сохранять это выражение лица, иначе десны не успеют как следует увлажниться, а при обычном положении рта застрянут и помешают нормально сомкнуть губы, что довольно неприятно.

Думаю, однако, что мадам-в-завитушках предпочла бы, чтобы у меня ничего не вышло, потому что она поставила свое тело так, чтобы создать преграду на пути, и велела мне немедленно пройти с нею в кабинет директора. Ее темно-рыжие вьющиеся волосы все меньше выделялись на фоне кожи, а лицо сравнялось с ними по цвету, став насыщенно-пунцовым. Мне стало интересно, покроется ли мадам-в-завитушках волдырями, – ведь побагровела она так, что ее лицо заблестело от множества капелек пота. Может ли она разозлиться так, что забурлит, как вода в макаронах?

От меня потребовали извинений за непослушание, но я отказалась их принести, ведь это была бы ложь. Задачка казалась мне все менее и менее забавной, как квест, у которого нет завершения, – вот только я не могла закрыть игровую консоль, потому что это были настоящие люди, очень шумные и нервные. Школьная секретарша позвонила маме, но та работала и не могла прийти в школу, так что директор и багровая-мадам-в-завитушках решили отпустить меня обратно в класс. Она попыталась взять меня за руку, но прикосновения людей прожигают мне кожу, поэтому я закричала. Тогда она сказала:

– Она нарядилась в платье и белые колготки на свой день рождения, а ты ее обидела. Наверное, не стоит давать тебе приглашение.

Тут я вроде как поняла, что произошло, хоть и не до конца, и стала извиняться.

– Прошу прощения.

– За что?

– За то, что не поняла, что белые колготки надеты в честь дня рождения.

– Ты… Ты…

Ее нос приблизился к верхней губе, и на коже проступили веерообразные складки, – так бывает, когда весной открываешь дверь и обнаруживаешь, что рядом рассыпали навоз, – а потом она поджала губы. Мы вернулись в класс.

За шесть минут до последнего звонка с урока снова-побледневшая-мадам-в-завитушках попросила дежурного раздать каждой однокласснице по открытке, и так я получила свое первое приглашение на день рождения.

Бумага была сложена неправильно, несимметрично, поэтому я развернула ее в другую сторону, чтобы исправить ошибку, и сложила снова, но вышло не очень хорошо: бумага затопорщилась возле сгиба, образовав залом, поэтому, хотя передняя и задняя части открытки стали одинакового размера, они никак не желали накладываться друг на друга. Я вспомнила, что бумага до своего превращения в лист – это влажная паста, и решила придать ей эластичность с помощью воды из-под крана. Мне нужно было быстро решить проблему, потому что неровные вещи причиняют боль – словно все мысли в голове скованы наручниками. Я побежала в туалет, и моя задумка тут же удалась: бумага стала похожа на ткань, провисла, и я смогла сложить две половинки одна к одной. Но вот только они никак не желали выпрямляться. Вспомнив технику гербария, я положила открытку в дневник, чтобы высушить и посмотреть на нее позже.

Уже дома я поняла, что выравнивать приглашение придется слишком долго, поэтому подержала открытку перед вентилятором, оставив ее прижатой к дневнику, чтобы она повторила его очертания. В итоге она просто к нему приклеилась, и, хотя теперь она стала по-настоящему симметричной, я больше не могла отделить ее от страницы и ничего не порвать.

Так что на кухню я отнесла приглашение, приклеенное к дневнику.

– Ого! Ты завела подружку!

– Нет, не завела.

– Как нет, если да! Тебя пригласили, ты должна радоваться!

– Ну, не знаю.

– Почему ты не можешь просто порадоваться, а? И зачем испортила открытку? Что любит твоя подружка? Ты должна сделать ей подарок.

– Она мне не подружка.

– Ну да, ну да, конечно, – сказала она, позвонив матери не-подружки, чтобы подтвердить, что я приду.

День рождения был назначен на субботу. Мама хотела уговорить мои волосы, чтобы они дружно собрались в упругий пучок, но я видела, что они не хотят этого делать – ведь стоило маме надавить на них, как они пуляли в меня озорными иглами. Я громко кричала и чесала затылок, чтобы их успокоить. Мама сказала папе, что девочки из меня не выйдет. Он ответил, что ничего не может поделать и что это не его зона ответственности. Я не понимаю, почему это так важно, тем более что я уже хожу в туалет для девочек и во мне недостает частей для сборки мальчика. Мама решила, что я могу обойтись без укладки, если соглашусь надеть платье. У платья тоже есть оружие, причиняющее мне боль, но оно меньше и не такое эффективное, как у расчески. Платье колючее, но не вонзает острые иглы в мой череп. У меня не было выбора, кроме как пойти на менее болезненный компромисс.

Когда мы подъехали к ее дому, со двора доносилась музыка. Я не верю в магию, но если бы верила, то сказала бы, что в музыке есть волшебная сила. Когда она звучит чисто и ровно, она может довести меня до слез, даже если я в хорошем настроении. Когда звук грязный или ломаный или его насильно обрывают, мелодия мутирует и проделывает маленькие жгучие дырочки в моих ушах. В тот день музыка словно переливалась чистыми, новыми звуками.

Я хотела приблизиться к источнику звучания, но тут рядом заговорили взрослые, и я не смогла свободно пройти. Они обменивались репликами на автомате, как роботы. Иногда я развлекаюсь, пытаясь угадать их следующую фразу. Выбор невелик. Всегда одно и то же, и я задаюсь вопросом, в чем смысл. Может, это как детские стишки, только для взрослых. Может, их успокаивает, когда они повторяют друг за другом слова, оказавшись вместе. А может, это проверка: не сломались ли другие взрослые. Если взрослый перестанет распознавать кодовые слова, выйдет ли он из строя, испортится ли, устареет? Интересно, что произойдет, если кто-то из них откажется от ритуала?

Мне очень хотелось пойти на звук.

– Проходи к остальным.

Я пробежала вперед и увидела их. Две колонки. Большие, квадратные, с потрясающей вибрацией. Я села напротив одной и смотрела, как дрожит ее поверхность. Она надувалась и сдувалась в такт музыке. Я чувствовала, с какой точностью предмет насыщается энергией, чтобы преподнести ее нам в подарок. А самое прекрасное – казалось, будто расположенный в центре круг принимает этот подарок, блаженно лучась гладким серебром. Я услышала его зов, почувствовала, что могу разместить в этом круге свой разум, чтобы он отдохнул. Я слилась с ним, чтобы в мое тело тоже проник этот звучный свет. Мне стало хорошо.

Не понимаю, зачем понадобилось отвлекать меня от это го. Это лишило меня сил, как будто я надолго задержала дыхание, – дошло аж до изжоги в пищеводе. Рана между дыхательным и пищеварительным отделами так разболелась, что я ни кусочка не могла отщипнуть от предложенного торта. Лучше бы я продолжала смотреть на колонку.

Носить платье было больно. Его маленькие колючки впивались мне в плечи и спину.

Чтобы не чувствовать этого, мне оставалось одно – не шевелиться. Поэтому я полностью замерла, глядя на кусок торта на своей тарелке, пока она и такие же, как она, пекли макаруны и играли в поиски сокровищ.

Она объявила, что собирается устроить шоу, прямо как по телевизору. Ее родители выключили музыку, не дождавшись подходящего момента, который должен был быть между двумя песнями. Они выключили ее небрежно, посреди проигрыша, не соблюдая правил. Они прервали звуковой коридор, и это меня разозлило. Я сильно прикусила губу, чтобы злость внутри меня не закусила удила: я обратила ее внимание на внутренний конфликт и тем самым снизила риск внешнего.

Она поднесла микрофон ко рту, но колонка запротестовала с ужасным шипением – то есть зафонила. Кажется, одна только я ощущала, как волны жалуются на свои страдания, ища выход, и насколько разрушительной в жажде мести может стать прерванная мелодия. Я схватилась за голову, чтобы создать защитные барьеры, потому что не могла помочь звуку, но он продолжал взывать ко мне о помощи, не обращая никакого внимания на то, что мне не хватает сил. Мне нужно было уйти прочь, бросив его здесь, потому что он занимал слишком много места внутри меня. Я боялась взорваться под его давлением.

Я направилась к дому в поисках укрытия: я должна была сбежать. Желание спрятаться привело меня в последнюю спальню, в дальней части дома, но даже оттуда я слышала наружный шум, а дальше не могла пройти – ведь на моем пути стояла стена. Я хотела вжаться в стену, чтобы она защитила меня, но, борясь с сопротивлением, проскользнула между стеной и кроватью, и это положило конец всем тревогам и неразберихе, взявшей в заложники тело и голову. Я пришла в норму – там. Между кроватью и стеной. Когда я очнулась, на меня много ругались, но это не имело значения, потому что я выиграла право больше не ходить на дни рождения и, самое главное, теперь я знала, что кровать и стена помогут мне спрятаться.

Я часто прибегаю к этому способу, вот как сего дня. Но сейчас я уже слишком большая, а кровать заменили на другую. Тело стало нетерпеливым и очень на меня сердится. Если оно хочет съежиться, то тут же и немедленно. Если я допускаю промах и не успокаиваю его, оно растягивается во все стороны. Болят все кости, как будто меня, как марионетку, берут и с бешеной скоростью скручивают в жгут, чтобы после превратить в крохотный шарик. Я не хочу быть марионеткой, но мне приходится быть ею, иначе нити оборвутся и я не буду знать, где находятся части моего тела. Поэтому мои руки машут во все стороны, а голос рвется в атаку, высасывая из меня воздух. Чтобы напомнить рукам и ногам о том, что они должны крепиться к телу, я иногда впиваюсь ногтями в кожу. Так я создаю метки, указывающие частям тела на их места. Может, именно поэтому я от боли начала скулить, как собака. Я вдавливала ногти слишком сильно.