Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 45)

– Она живет в Лондоне, с младшей дочерью. У нее родились двое детей… после Розы.

– Вы встречаетесь?

– Иногда.

Нашу беседу прервал женский голос, объявивший о его скором неминуемом отъезде. Он встал, взял мои руки в свои, поцеловал обе и пошел на перрон.

Я оцепенела и повела себя как героиня фильма – заказала виски. Ненавижу виски, но желание «быть в образе» оказалось сильнее. Я выпила залпом, почувствовала, как алкоголь обжег внутренности и меня повело. Я подумала об Элен и Люсьене и мысленным взором увидела их за стойкой бара какого-то другого бистро. Даже Волчица спала на опилках.

Я думала о Средиземном море. О чайке. О том, что было «потом», о дедуле и Аннет.

Конверт Романа все так же лежал на столе. Крафтовый – значит внутри просто открытка. Я открыла его и увидела бумаги. Более чем серьезные документы, какие держат в глубине закрытого на ключ ящика, чтобы не потерялись. Акт на владение недвижимостью.

Я несколько раз прочла и перечла документ. Повсюду в тексте встречались мои имя и фамилия, но я не сразу уловила суть – текст был на итальянском, – собралась заказать еще виски, но тут обнаружила между документами еще один конверт, белый, меньшего размера, с именем Жюстин, выведенным чернилами так же красиво, как посвящение на томике «Каменной болезни» Милены Агус. Внутри лежала записка от Романа: «Жюстин, дом на Сардинии ваш. Примите его в дар от нашей семьи».

Я обвела взглядом зал. Ущипнула себя за руку. Встала.

Официант догнал меня у выхода и схватил за руку, пострадавшую от моего собственного щипка.

– Вы забыли это, мадемуазель.

Он показал пальцем на огромный сверток, стоявший сбоку от закрытого киоска «Пресса».

– Это – не мое…

– Ваше, ваше. Мужчина, сидевший с вами за столиком, сказал, что он тяжеленный.

На свертке синей ручкой было написано «Для Жюстин».

Я попросила у официанта ножницы, он достал из кармана перочинный нож и аккуратно разрезал веревки, повторив три раза: «По-моему, там что-то ценное».

Запаковано «что-то» было как картина прямиком из музея. Такая большая и тяжелая, что одной было не унести. В дедулину тачку точно не влезет.

Официант занимался распаковкой, а я все время заглядывала в рюкзак, желая убедиться в реальности конвертов. Что они не испарились. Не привиделись мне во сне. А хоть бы и так… Я, Жюстин Неж, сирота, которой скоро исполнится двадцать два года, стала домовладелицей. Получила недвижимость в подарок за то, что выслушала историю одной женщины.

К нам подошли четыре пассажира, ждавшие поезда. Когда вся оберточная бумага и картонки были убраны, стало понятно, что это не картина, а огромная черно-белая фотография под стеклом.

Я отшатнулась. Кто-то незаметно следил за мной.

На переднем плане фотографии – чайка Элен, я сразу поняла, что это за птица. Я узнала бы ее из тысячи других. Она летела у меня за спиной, против света, над улочкой, а я кормила толстого кота.

Фотография была просто офигенно красивая.

Четверо пассажиров шептали друг другу, что она великолепна. Официант не мог отвести от нее взгляд. Он повернул ее, и я увидела подпись, сделанную рукой Романа: «Жюстин и птица, 19 января 2014 года».

Через три дня после смерти Элен чайка прилетала попрощаться. И Роман запечатлел это мгновение.

Глава 75

В комнате № 19 появился новый постоялец – Иван Жеан. Ему восемьдесят два года. Он попал к нам, после того как сломал шейку бедра. У старика невероятно добрые глаза, и весь персонал его обожает. Время от времени он молча стирает со щеки одинокую слезу тыльной стороной ладони. Жизнь в «Гортензиях» для него невыносима. Он часто повторяет: «Никогда – слышите, Жюстин, – никогда я даже подумать не мог о том, что закончу в подобном месте».

Я расспрашиваю его, чтобы отвлечь от печальных мыслей. Не его одного, но и себя. Как только он произносит первые несколько фраз, у него меняется лицо. Мне хочется продолжить писать, хотя у мсье Жеана нет голубоглазого красавца-внука.

Я пошла к папаше Просту за новой тетрадью и записываю в нее рассказы мсье Жеана, иногда читаю ему, и он смеется. Говорит, это все равно что слушать чужую историю, что мои слова расцвечивают его жизнь. Когда умирает старый человек, кто-нибудь обязательно замечает: «Сгорела очередная библиотека…» – вот я и пытаюсь спасти хоть горсточку золы.

После смены мсье Жеан берет слово, а я пишу:

Впервые я провел месяц у моих тети Алины и дяди Габриэля в шесть лет. Зимой. Я тогда сломал руку, родители, весь день работавшие на кожевенном заводе, не хотели оставлять меня одного на целый день, вот и отправили на ферму в Вогезах, в коммуне Тилло.

Я спал в одной кровати с тетей, а дядя – этажом ниже, в другой комнате. Ночи стояли такие холодные, что мы ложились в шерстяных балаклавах и с головой накрывались стегаными одеялами. Мне нравился окутывавший нас холод. Я влюбился в свою тетю, в жизнь на ферме и до пятнадцати лет приезжал туда каждое воскресенье и на все большие каникулы[77].

Алина стала мне второй матерью, хотя своих детей у нее не было, не знаю почему, а мои родители не имели времени заниматься четырьмя отпрысками. У тети я становился единственным и неповторимым.

Сына дяди от первого брака звали Адриен, и он был на двадцать лет старше меня. Я тогда не понимал, что он ровесник тети Алины, в детстве все взрослые кажутся стариками.

Я проводил почти все время в горах и никогда не работал на ферме, только сено в сарай убирал в конце лета. Его набрасывали на простыню, завязывали четыре угла вместе и заносили внутрь, вдыхая потрясающий аромат травы.

Алина была ангел чистой воды. Я помню, что от нее пахло сосновой хвоей, горящей в печке.

Я всю жизнь благословляю день, когда сломал руку.

Глава 76

22:00.

Арман только что вернулся в морг вместе с жандармами. Он сделал вид, что опознал тела, повернулся спиной к коронеру и закрыл глаза.

Произнес: «Это они…» – хотя узнал только ботинки Алена.

Арман ничего не сказал Эжени, и по его молчанию она поняла, что это они, что все кончено, что они мертвы. Все четверо.

Эжени Мартен, в замужестве Неж, лежит на диване, свернувшись в клубок, и молчит. Она не способна оплакивать сыновей, выть, биться головой о стены, падать в обморок, умереть. У нее в мозгу осталась одна-единственная мысль, она сжирает, парализует, мешает ей проживать свой траур: Эжени спрашивает себя, не перепутала ли она машины.

Она снова мысленно повторяет свои действия того дня. Вышла на темную студеную улицу в домашнем халате с домкратом в руке. Пристроилась у машины, сняла колесо, достала из кармана «экономку», поскребла тормозные шланги, все еще чувствуя аромат невестки, которым пропахли пальцы мужа.

Что, если ненависть и излишняя поспешность заставили ее совершить роковую ошибку, спутать две черные машины, «Пежо-206» и «Рено Клио»? Нет, это совпадение, чудовищное, невозможное! Она повредила «Пежо», а они разбились на «Рено».

Это случилось. Несчастный случай. И все-таки она не совсем уверена в своих тогдашних действиях. «Пежо»? «Рено»? Нужно выйти на улицу, присесть на корточки и вспомнить все точно. Ей этого будет достаточно.

Кристиан с Аленом никогда не парковались на чужом месте. Никогда. Места для них – святое. У каждого есть свое – на вешалке, за кухонным столом, за большим столом в столовой, на диване в гостиной, в кровати и в гараже. У каждого из двоих свое место.

Ну зачем Марсель припарковался на месте близнецов? На том самом, которое они занимают с того дня, как получили права?! Почему сломалась стиральная машина? Почему Аннет не поднялась на гору Шаван, чтобы повидаться с Марией-Магдалиной?

Этого бы хватило…

23:00. Они умерли. Все четверо. Достать семейную книжку[78], прислониться лбом к стеклу, вглядеться в ночь, оказаться в ночи, прилипнуть ногами к батарее, обжечь яйца, жгучие слезы текут по лицу, рубашка пропиталась запахом морга, голова ледяная, он видит, как она выходит на улицу, оцепеневшая, раздавленная, Эжени, похожая на разбитую в лепешку машину, идет, пошатываясь, готовая вмазаться в дерево, Эжени, обезумевшая от печали, теряющая зрение, нет, невозможно, невозможно, силуэт жены на тротуаре, нет, как воровка, наследование, гробы, таблички. Похороны, жена на улице, сожаления, бледный свет фонаря на волосах, похоронщики, мэрия, объявление в газету, завтра утром, взаимная, банк, закрытие счетов, галлюцинация, страховка, лицом к машине, жена стоит лицом к машине, долго, призрак, погребение, смена адреса, она садится на корточки, что-то ищет, бесчеловечно, снимает резким движением колпак с колеса, песни, религиозная церемония, гайки, крутит домкрат по часовой стрелке, его жена как мужчина, белокурая прядь, Государственное казначейство, подъем машины, его машина, моя машина, колесо в руках, его жена, моя жена, колесо, больше не двигается, отключить счетчики, поставить в известность компании, доставляющие воду, газ, электричество, она, на коленях, оборачивается, поднимает лицо к окну спальни, соболезнования, смотрит на меня, бесчеловечно, ее взгляд, бесчеловечно, приговоренная к казни. Витражи, кожа Аннет, это они, ботинки, крутит против часовой стрелки, усопшие, возвращается в дом, тела увозят, его жена на улице, рубрика «Некрологи», теперь она снова в доме, вернулась в дом, колесо, поставить на место колесо, прежде чем возвращаться, свидетельства о смерти, задекларировать доходы умерших за этот год до момента гибели, сжечь два фруктовых дерева, почему его жена, почему Эжени на улице, на коленях перед машиной, машина, моя машина, колесо, проколотое утром, этим утром Марсель, стиральная машина сломалась.