Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 36)
Как будто снова заучивал ее наизусть.
Люсьен возбудился. Ему хотелось вылизать все ее тело, чтобы изгнать следы других мужчин, прошлого, молчания, отсутствия, заброшенности и забвения.
Восхищение ее красотой росло, и глаза Элен сверкали все ярче.
Она медленно кружилась вокруг себя, он видел затылок, спину, ягодицы, и в душе возрождалась надежда. Впервые со дня ареста.
Элен видела, как в глаза Люсьена возвращается небесная синь, пока она рассказывает, как именно он ее ласкал, обнимал, чего любил касаться сильнее всего, а она выгибалась и кричала от наслаждения, как он читал ей и занимался с ней любовью. Летом 1936-го.
Потом Элен оделась и сказала:
– Встретимся завтра вечером. В то же время.
В комнату входит сиделка, и я закрываю синюю тетрадь. Она здоровается, проверяет давление и температуру Элен, вешает новый пакет с лекарством на штатив капельницы и улыбается.
Мне хочется расспросить ее о Я-уж-и-не-помню-как… но не знаю, как подступиться.
Женщина напоминает мне, что сегодня сочельник. 24 декабря.
Дедуля!
Я целую Элен в щеку с мыслью: «Пусть этот раз не станет последним!» Люсьен может еще немножко подождать.
В этот момент появляется Роман. Один. Он великолепен. Печаль его не уродует.
– Я пришел почитать ей, – объясняет он, бросая пальто на спинку стула.
– Спасибо.
Других слов я не нахожу. Спасибо. В руках у меня синяя тетрадь, я поспешно ее захлопываю.
– Там история моих дедушки с бабушкой?
– Да.
Я подхожу и целую его в губы. Он роняет роман и сжимает меня в объятиях. Ладони, лежащие на моем затылке, ледяные, но он все равно гладит меня по волосам. Я закрываю глаза и ужасно боюсь проснуться, подняв веки. Никто никогда не ласкал мои волосы так нежно. Я чувствую, как они шевелятся под его пальцами. Я больше не Жюстин, а какая-то другая форма меня. У нашего поцелуя горький вкус недолговечности, конца истории любви. Я ощущаю огромную, просто безразмерную печаль. Почти близость смерти, конец жизни.
Шепчу: «Счастливого Рождества!» – и выхожу, пошатываясь и не глядя на него. Не хочу знать, реален был этот поцелуй или нет. Теряюсь в коридорах, голова кружится… Не помню, как шагнула за порог больницы.
Глава 59
Музыкальный автомат привезли тем же утром. Двенадцать дисков на 78 оборотов. Двадцать четыре красные кнопки. Рядом с ними – название песен.
В тот день собралась толпа. Всех клиентов заворожил механизм нового устройства. Когда кто-то включал его, на боках автомата загорались лампочки. Вот, значит, какой он – прогресс! Жми на кнопки с первой по двадцать четвертую и выбирай песню. Даже Клод и Люсьен вышли из-за стойки и присоединились к клиентам, восхищенно наблюдающим за танцем дисков.
Автомат заказал Люсьен, чтобы сделать сюрприз Элен. Она не могла прочесть названия, напечатанные на этикетках, но пометила кнопку № 8 с песней «Маленький цветок» Сидни Беше[67].
Клод за один день спустил отложенные за месяц чаевые. Автомат внес веселую неразбериху в жизнь кафе, ведь официант перестал обслуживать посетителей. Как только наступала тишина, Клод подбегал, совал монету в щель и как загипнотизированный любовался диском в витрине.
Ближе к вечеру едва не подрались Бодлер с Клодом: первый желал слушать только песню Тино Росси «Самая красивая в мире мама», а Клод – «Это потрясающе» Луиса Мариано. Элен пресекла ссору, нажав на кнопку № 8.
Люсьену весь день не терпелось, чтобы все разошлись и он остался наедине с Элен и музыкальным автоматом. С того первого раза, когда она разделась перед ним, он всегда просыпался с единственным желанием: вернуться в зал закрывшегося кафе и смотреть, как она избавляется от одежды при свете свечи. Элен делала это каждый вечер, а он смотрел, не прикасаясь. Они не переходили невидимую черту, которая все еще разделяла их.
Сегодня вечером он поставит вторую сторону диска Жоржа Брассена – «Башмаки Элен» – и пригласит ее на танец. Со дня возвращения на Восточный вокзал Люсьен впервые что-то планировал на будущее. Сначала он надеялся, а теперь начал строить планы.
Было странно жить под одной крышей с женщиной, никогда ее не касаясь. Слышать, как посетители и торговцы называют ее «ваша жена» или «ваша дама». Странно не иметь общих воспоминаний. Странно, не иметь вообще ничего общего, кроме настоящего, но чувствовать то же, что она, знать, что она любит, упреждать ее реакции, угадывать ее. И все же чувствовать то, что чувствовала она, знать, что ей нравится, предвидеть ее реакции, угадывать ее. Возможно, подсознание сохранило все это в памяти, в том числе день, когда она приехала в Бретань и привезла голубой чемоданчик. Он ее не узнал, но сумел рассказать наизусть. Да, Элен была именно тем, что заучило наизусть сердце, а он мог воспроизвести только рифмы.
Клиентов тем вечером пришлось выдворять почти силой. Даже Клода, который не хотел расставаться с аппаратом и протирал его, как чистят в стойле чистокровного жеребца перед скачками на Приз Триумфальной Арки.
И вот дверь заперта, они поужинали, Роза уснула. Люсьен нажал на кнопку № 19, и Элен впервые услышала, как он поет. Фальшиво? Да! Но он пел. Она зажгла свечу и стала раздеваться, но Люсьен остановил ее. Сегодня он сделает это сам, но сначала они потанцуют.
Он бросил в автомат еще одну монетку.
В день музыкального автомата они заново протянули нить.
Глава 60
Больничная парковка была пуста. Ночь и холод давно завладели миром. Дедуля уснул в машине. Я смотрела на него через ветровое стекло. И он казался мне очень красивым, спокойным, даже помолодевшим. Интересно, он видит сны? Я тихонько постучала, он открыл глаза и улыбнулся, чуть нахмурив брови и растянув губы, как умел он один, а потом на лицо вернулась печаль. Он молча завел машину и тронулся с места.
Я достала из сумки бумажный платочек, чтобы вытереть глаза и рот. Мне хотелось сохранить след этого поцелуя. Я часто ищу в сумке вещи, которых там отродясь не было, вот и наткнулась на письмо, которое Роза отдала мне у кофейного автомата, и прочла его вслух:
5 октября 1978.
Эдна, я не помню день, когда ты ушла из кафе папаши Луи, оставив на столе твою сумку. Я была слишком маленькая. В нашей семье принято терять память. По большому счету это очень практично. В тот день я, скорее всего, решила, что ты привезла нас на каникулы – моего отца, твою сумку и меня.
Первые отчетливые воспоминания восходят к воскресеньям, когда Элен ближе к вечеру закрывала кафе. Только в воскресенье она красилась и надевала нарядное платье. Мы шли на реку купаться, брали с собой корзинку с хлебом, крутыми яйцами и поедали их, пока папа возвращался к жизни в воде. Кажется, я всегда видела его сгорбленным и одетым в черное, но постепенно открывала для себя очень высокого и очень загорелого мужчину с робкой улыбкой.
Постояльцы кафе всегда были ласковы со мной и все время подсовывали мелкие подарочки. Мыльные пузыри, стеклянные шарики, цветные карандаши, конфеты. Иногда я краем уха слышала разговоры об «отсутствии» моего отца или то, как мужчины называли Элен хозяйкой. Мне было все равно. Я была падчерицей портнихи и носила красивые, как у сказочных принцесс, платья, а когда шла по деревне, придумывала себе тысячу и одну жизнь. Присутствовала ли ты в одной из них? Не знаю.
Пока мне не исполнилось десять, никто не заводил разговора о тебе. Ты была безмолвным существом. Но я помню день, когда папа начал обустраивать для меня комнату на чердаке. Я спросила: «Мы что, останемся в этом доме, папа?» Он улыбнулся и ответил: «А где же еще нам жить?» – и предложил выбрать обои. Я захотела в морском стиле – с корабликами и парусами. В Милли моря нет, но я была уверена, что знаю его, как потерянную старшую сестру.
У меня нет ни одной твоей фотографии.
Ты призрак, и твое изображение нигде не запечатлелось. Иногда я спрашивала себя, а существовала ли ты на самом деле?
Предполагаю, что сначала полюбила Элен, как свойственницу, а когда увидела, как папа поцеловал эту женщину в губы, возненавидела ее и сбежала из дома.
С того дня они больше ни разу не поцеловались при мне, но я знала, что они любят друг друга. Я всегда называла ее Элен, не мама, а она воспитывала меня как собственного ребенка. Кстати, я – как и ты – думаю, что она всегда считала меня своей дочерью, а не твоей. Той, которая обязательно родилась бы у них с папой, если бы его не депортировали.
Первым о тебе со мной заговорил малыш Клод, официант из кафе. Этот парень был хромым от рождения – и самым прямым и честным из людей, которых я знала. Я всегда относилась к нему как к брату и знала: он не соврет мне. Я узнала, что война разделила жизнь папы на две. Вторая – та, в которой ты прятала папу, далеко отстояла от первой.
Я никогда не ждала тебя. И не надеялась. Родители сделали все, чтобы мое детство было счастливым, полным света, без темных уголков, где можно было бы сесть и ждать. Я стала художницей, и на многих моих рисунках на заднем плане присутствует женщина. Она – это наверняка ты.
Маленький Клод отыскал тебя в прошлую пятницу. Он много лет пытался это осуществить, не ставя меня в известность. Кажется, ты живешь в Лондоне и по-прежнему работаешь медсестрой. Скольких детей ты спасала, думая обо мне? Биение скольких сердец слышала, думая о Люсьене? Сообщаю, что его сердце перестало биться в прошлую пятницу. В тот день, когда Клод наконец-то нашел тебя, он начал третью жизнь, которая не будет принадлежать ни тебе, ни Элен.