Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 33)
Он довольно долго стоял рядом с унитазом, ему не хотелось покидать «убежище» в два квадратных метра, где она провела целый час.
Он расстегнул брюки и устроился на хранившем тепло ее тела сиденье, изумился жару, который она оставила за собой, и заплакал.
Глава 55
Сегодня с утра зарядил дождь. У Элен от слез и тоски опухли глаза. Холодно. Она кутается в шаль, подбрасывает дров в печку и в 06:30 открывает кафе. Смотрит на табличку «Продается». Краска вылиняла, а покупателей как не было, так и нет.
Элен машинально бросает взгляд на небо, но ждет не Люсьена, а чайку.
Бодлер приходит первым, как и каждое утро. Годы согнули его спину, на ходу он смотрит вниз и неустанно декламирует стихи, словно считывает слова с земли.
В семь утра рабочие текстильного завода приходят молча выпить кофе. В полдень, во время перерыва, они вернутся и будут что-то обсуждать.
В восемь все уходят.
В девять появляются пенсионеры – те, что играют в карты у печки и покидают насиженные места в 11:30, раньше, чем появится первая «команда» мужчин.
Элен включает большой транзистор рядом с кофейным автоматом, с которого улыбается Джанет Гейнор. Она по привычке ищет взглядом Волчицу и с горечью вспоминает, что та умерла вчера вечером, сразу после закрытия, как будто ждала этого момента, чтобы не причинить хозяйке неудобство. Элен выбрасывает ее миску для воды, чувствуя, что потеряла молчаливую младшую сестру. Ей плохо и очень больно.
Она слышит, что пришел десятичасовой поезд. До вокзала от кафе пять минут тихим ходом. Транзитные пассажиры – единственные случайные посетители, они иногда заходят погреться в ожидании пересадки. Этим утром их пятеро.
Они входят одновременно с Клодом, он интересуется у Элен, все ли в порядке, и она кивает: «Проморгаюсь… и буду в порядке». Прошлой ночью именно Клод похоронил Волчицу. Теперь, раз он на месте, Элен может уйти в чулан и сесть за швейную машинку.
В полдень она возвращается, чтобы помочь ему во время «аншлага». В это время люди пересекаются, как на вокзальном перроне. Кто-то только пришел, другие отправляются по делам. Пенсионеров ждет обед, фермеры, каменщики и курьеры отдыхают, у них перерыв.
В этот момент Элен обычно открывает настежь двери, чтобы выветрился запах табачного дыма, напоминающий ей тот день, когда немцы убили Симона и увели Люсьена.
Симон, милый крестный Люсьена. Теперь Люсьен прячется за ним. Почему он назвался Симоном?
Элен сохранила его скрипку, шляпу и ноты – на случай, если кто-нибудь придет за вещами Симона. Они лежат на стеллаже в комнате, которая служит ей ателье. Иногда она пытается сыграть несколько нот, скрипя смычком по струнам. Звуки, которые она извлекает из инструмента, напоминают крики дикого животного, попавшего в капкан.
Она часто вспоминает улыбку Симона, иногда – надпись у него на лбу. Ей хочется удержать при себе воспоминание об улыбке Симона. Она так и не узнала, где его похоронили, после того как убили. Говорили разное: за церковью, на лугу, где в 1949-м нашли много останков, рядом с тогдашним немецким штабом, там, куда она ездила на велосипеде, в канаве на дороге, проходящей ниже Милли, где, по слухам, немецкие офицеры посыпали трупы негашеной известью, прежде чем закопать их. Элен хотела бы отвезти тело в Польшу и похоронить среди своих.
Поезд 13:07 втягивается под крышу вокзала. Дождь прекратился, солнце освещает фасад кафе.
Элен уже собралась уйти в подсобку и закончить сложный пиджак, но посетительница задерживает ее просьбой укоротить штанину брюк мужа – у него одна нога короче другой. Женщины все чаще заходят в кафе, не только в воскресенье и не только молодые. В первые годы они прибегали к услугам Элен только в выходной, после мессы, но все изменилось, отношения стали дружескими, дамы любят посидеть в кафе, выпить по стаканчику.
Клод расставляет стулья на террасе – погода для октября стоит просто прекрасная.
Элен идет через площадь, провожая домой Бодлера, у которого разболелась голова. Она не любит отпускать его одного, когда он в подобном состоянии.
Элен открывает ставни и видит ее. Сначала – белую тень. Сердце заходится: на крыше сидит чайка.
Элен замерла.
На Церковной площади, в нескольких метрах от двери кафе, маленькая девочка играет в классики и напевает песню Далиды «Бамбино»: «Я знаю, ты ее обожаешь, бамбино, бамбино, у нее красивые глаза, бамбино, бамбино…»
Малышка знает мелодию, а слова придумывает сама.
Солнце бьет в окна бара и мешает Элен разглядеть сидящих внутри посетителей.
Она дрожит. Переводит взгляд с девочки на белую птицу на крыше.
Он там. Он вернулся.
Элен ставит одну ногу перед другой, как будто делает первые в жизни шаги.
Он здесь проездом? Преодолел 800 километров, чтобы выпить стаканчик? Явился свести счеты? Останется на час, на неделю, навсегда?
Как же она сожалеет, что не накрасилась сегодня утром и надела старенькое платье. Ужасно, что она всю ночь оплакивала Волчицу и к утру под глазами образовались темные круги. И уж совсем плохо, что ее голова набита такими идиотскими мыслями.
Она снимает фартук.
Элен тысячу раз воображала себе этот момент, случится он днем, ночью, вечером, зимой, в полдень, в воскресенье или летом, но никогда не думала, что он будет внутри, а она на улице. Что она толкнет дверь и войдет, а не он. Она представляла, как подбежит и кинется в его объятия, а он закружит ее, и будет только счастье и радость. Почему все всегда случается, когда перестаешь ждать? Почему все дело в моменте?
Она заходит. Ищет его взглядом. Он сидит у окна, положив ногу на ногу, как завсегдатай в любимом бистро. На нем черная шерстяная водолазка и серые брюки. Он одет как вдовец, хотя вот она, его Элен, живая и здоровая. Она слегка наклоняет голову, чтобы видеть девочку, прыгающую на улице по квадратам классиков. Элен замечает у его ног голубой чемоданчик. Он курит. Люсьен никогда не курил. Солнечный свет и завитки табачного дыма окружают его сиянием, подчеркивающим нереальность происходящего. Он поднимает на нее голубые глаза.
Эдна не боится портрета Люсьена Перрена с тех пор, как сказала правду Элен Эль. Она ушла из школы и вернулась в больницу. К тем, кто в ней действительно нуждается.
В палате № 1 умирает пациент, ночь он точно не переживет. Его зовут Адриен Мулен, он молод, в следующем месяце ему исполнится двадцать пять лет. Эдна впрыскивает дозу морфина в вену пациента. Его лицо разглаживается. Или ей показалось? Эдна крестится.
Она видит, как смерть безо всякого стыда проникает в Адриена Мулена. Это напоминает ей туристов, которые в августе заполняют пляжи Финистера. Его кожа уже не белая, а белесая, в ней не осталось даже искорки жизни, ключицы так выпирают, что об них можно пораниться, если случайно заденешь.
Эдна повидала умирающих. Один даже воскрес. Ее мужчина.
Поздно ночью, вернувшись домой, она садится в кресло у печки. Ей не хватает моральных сил подняться в спальню и лечь рядом с этим мужчиной и его голубым чемоданчиком, спрятанным за комодом.
Она дожидается шести утра, подходит к кровати, кладет руку на плечо спящему. Он открывает глаза и не сразу узнает ее, все еще поглощенный сном с участием Элен.
– Пойдем со мной, – говорит Эдна. – Пойдем, как делал всегда после встречи на Восточном вокзале.
В тот день посетители, входившие в кафе, говорили: «Это он, нет, невозможно, говорю же, это он, нет…» Те, кто не знал его до войны, спрашивали старожилов: «Кто это, он?» Некоторые кое-что слышали и говорили: «Его имя выбито на Монументе славы среди имен павших, значит, это самозванец».
Вернувшийся в кафе Бодлер понаблюдал за ним, сел за его столик и прочел «Чужестранца»[66]:
Глава 56
– Дедуля…
– Хм?
– Какое Рождество было лучшим в твоей жизни?
До Милли осталось три километра. Дорога от больницы заняла три часа.
Его профиль окутан темнотой. Он не отрываясь смотрит на дорогу. На лобовое стекло падают не снежинки, а ледяной дождь.