Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 30)
Он протягивает ей страницы, которые она не сожгла. Должна была, но не сожгла.
– Ты знаешь Брайль?
– Да, – отвечает Эдна. – Это шрифт слепых.
– Не знаю почему, но я тоже его знаю и думаю, что писал кому-то.
– Кому-то?
– Женщине с птицей во рту. А еще есть кафе с вывеской «Закрыто по случаю отпусков».
– Можешь мне…
Эдна запинается на следующем слове, ее сердце вот-вот выскочит из груди. «Ты должна взять себя в руки!»
– Можешь прочесть мне эти фразы? – наконец произносит она на одном дыхании.
Люсьен бережно разворачивает листки. Закрывает глаза, прикасается к ним кончиками пальцев и начинает читать вслух:
– «Любовь моя, когда я поцеловал тебя в первый раз, мне показалось, что моих губ коснулись крылья птицы. Сначала я подумал, что ты прячешь ее во рту, что ты не хотела этого поцелуя, но почувствовал твой язык, а птица взялась играть с нашими дыханиями, и мы отсылали ее друг другу, как отсылают волан игроки в бадминтон».
Эдна не слушает. Он любил ее. Был влюблен. Что делать? Продолжать? Отвезти его туда? Остаться здесь с малышкой? Без него? Дождаться завтрашнего утра и сказать ему правду: «В 1946-м я получила письмо, «кто-то» тебя искал…»?
Разлучить его с дочерью? Вернуться в Милли? Поговорить с Элен? Выяснить, что с ней стало? Жива она или умерла? Вышла второй раз замуж по большой любви, родила детей? Что делать, что делать, что делать? Убить ее и сбежать, чтобы начать новую жизнь?
Разве мужчину крадут, как денежную купюру? А в тюрьму могут посадить, если украла жизнь мужчины у другой женщины?
Покончить с собой. Она напишет прощальное письмо и адресует его Элен Эль на адрес: Милли, Церковная площадь, Кафе папаши Луи.
А какой адрес у моей жизни? Я вообще живу? Нет. Я оставлю ее стариться в неведении. Все равно уже слишком поздно.
Голос Люсьена возвращает Эдну к действительности. Он третий раз задает один и тот же вопрос, присев на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с ней.
– Ты знаешь обо мне что-то такое, чего не знаю я сам?
– Нет.
В комнату входит медсестра.
Дедуля не шевельнулся. Я по лицу вижу, что он хотел бы услышать продолжение. Он сжимает мое плечо, и это неловкое проявление чувств причиняет мне боль – в прямом и переносном смысле.
Медсестра вешает на капельницу новый пакет с лекарством. Она улыбается нам, бросает взгляд на открытую синюю тетрадь у меня на коленях:
– Хорошо, что вы ей читаете, она все слышит.
Она выходит.
Дедуля устраивается на стоящем в углу стуле, складывает руки на груди и словно бы задумывается о чем-то своем. Я смотрю на него и спрашиваю себя: «Почему люди влюбляются?» – хотя уж мне-то, дни напролет слушающей истории, полагается знать, что любовь не поддается никаким объяснениям.
– Продолжай читать, – говорит он.
Июнь 1951-го. По пути с вокзала в Милли до кафе папаши Луи Эдна не встретила ни одного человека. Улицы деревни выжжены жестоким солнцем. Затихли деревья, тротуары и стены. Ставни фасадных окон закрыты. Солнце слепит глаза, отражаясь от тротуаров. Эдна пересекает Церковную площадь, глядя на собственную тень, и почти удивляется, что сделана из плоти и костей. Терраса пуста. Как и зал кафе. 15:00. С последнего раза ничего не изменилось. Главная дверь и окна открыты настежь. Никого. Похоже, все живые души устроили себе сиесту. Только строчит швейная машинка да мурлычет кот. «Она» там, в своем закутке, колдует над куском ткани. Эдна останавливается на пороге. Остается сделать четыре шага вперед, чтобы поговорить с «ней», или четыре назад, чтобы молча вернуться на вокзал и уехать домой.
Муха в полете задевает ее ухо. Пот течет по крыльям носа, задерживаясь в «ложбинке ангела» над верхней губой. Она вытирает его тыльной стороной ладони и вспоминает легенду об ангеле и новорожденном. Каждый ребенок до своего появления на свет знает все тайны мира, но как только он покидает утробу матери, ангел прикладывает палец к его губам, чтобы принудить замолчать, и оставляет отпечаток над губой. «Если бы я все знала, – думает Эдна, – ни за что бы ему не позволила поступить так со мной! Предпочла бы умереть…»
Машинка затихла, и появилась собака, которую она видела в прошлый раз. Она тяжело дышит, ее глаза полузакрыты. Псине тоже жарко. Она принюхивается, но ближе не подходит и растягивается на полу, не выпуская Эдну из поля зрения. Из мастерской выходит Элен в черном платье, она открывает кран за стойкой бара и умывается, а заметив клиентку у двери, надевает фартук и здоровается. Кажется, ее глаза стали еще больше, их голубизна почти заслонила остальные черты лица. Совсем как у Люсьена.
– Что вам налить?
Эдна не двигается с места.
– Я знаю, где Люсьен, – отвечает она. – Теперь его зовут Симон.
Она не думала, что произнесет две эти фразы. Хотела сесть, выждать, молодой хромоногий официант должен был оказаться на рабочем месте, она смогла бы оглядеться, смешаться с посетителями, дождаться закрытия, а возможно, и наступления темноты. Все вышло иначе. Жара, обрушившаяся на страну, оставила их наедине. Без единого свидетеля.
Элен смотрит на Эдну: эхо ее слов еще звучит в пустом зале. Бутылки, стаканы, чашки, столы, стулья, стойка, зеркала, фото Джанет, электрический бильярд передают друг другу слова, как мяч: я-знаю-где-Люсьен-теперь-его-зовут-Симон.
Онемевшая Элен смотрит на тонкие красные губы Эдны.
– Вот его адрес.
Она протягивает Элен клочок бумаги с того места, где неподвижно простояла все это время, как будто не может перейти невидимую границу.
Элен подходит к Эдне. Смотрит на медсестру, словно боится, что та вдруг исчезнет. Она берет записку, разворачивает, притворяется, что читает. Никогда – никогда! – она не признается этой незнакомке, что не умеет читать, и потому поднимает глаза и спрашивает:
– Откуда вы знаете, что это он?
– Получила ваше предупреждение о розыске с карандашным портретом.
– Но… Это было очень давно.
Эдна опустила глаза и понизила голос.
– Он был тяжело ранен, но теперь ему лучше.
– Вы его жена? – спрашивает Элен.
– Да.
Удар слишком силен, и Элен падает на стул.
– Где он?
– У нас дома. С нашей дочерью.
– Зачем вы пришли?
Эдна молчит. Она покидает бистро так же стремительно, как появилась, и исчезает, растворившись в слепящем свете дня.
Между бегством Эдны и появлением малыша Клода проходит не меньше часа. Элен сидит на стуле в центре зала и сжимает в руках бумагу. Посетителей как не было, так и нет, как будто в эту жару все расхотели пить.
Клод не сразу понимает рассказ Элен: высокая женщина, очень худая, жена Люсьена, черноволосая, он теперь Симон, был тяжело ранен, есть маленькая дочка, женщина сказала, что он не умер. Жара мешает Клоду думать и вникать в смысл разрозненных слов, которые произносит его хозяйка и друг. Наконец она умолкает и протягивает ему листок. Он читает вслух: «Дорога ангелов, город Аберврак».
Люсьен открывает дверь. Элен успела забыть, какой он высокий. Он очень изменился и стал похож на мужчину. Они ровесники, но сейчас она понимает, что выглядит намного моложе. Его волосы потемнели. Лицо пересекает глубокий шрам – от левого виска к правому уху, деформируя нос. Огромные голубые глаза устремлены на ее лицо. Он отодвигается, как будто ждал ее и теперь приглашает войти.
Элен с трудом держится на ногах. Она прихорошилась – и сделала глупость. Не следовало потакать своему тщеславию, нужно было помнить, что он изменился. Нельзя было краситься, им предстоит не праздник, но похороны молодости. Войдя в этот чужой дом, где на стенах висят бесконечные портреты Розы, Элен спрашивает себя: «Может, лучше бы мы оба умерли в день его ареста, оказались вместе с Симоном под пулями бошей, только бы не переживать это мгновение?» Человек может вообразить любые ужасы войны. Она легко могла представить, что ее мужчина погибнет, вернется раненым, без руки или без ноги, парализованный, безумный, ожесточенный, ставший алкоголиком, ревнивцем, невозможным в общежитии, уродом, но никогда не думала, что снова встретится с ним в чужом доме, в другой жизни, с другой женщиной.
– Мы знакомы.
Люсьен произнес два слова. Элен не знает, был это вопрос или утверждение. Его голос стал глуше. Ей не верится в реальность происходящего. Это она стоит сейчас перед Люсьеном, который не вернулся к ней, потому что выбрал другой дом, другую жизнь и другую женщину.
Вокруг она видит предметы, которыми он пользуется каждый день, а Элен чувствует себя незнакомкой, которая слишком долго ждала чужого человека.
– Да, знакомы.
– Чайка, это вы?
– Чайка – моя птица.
Он пожирает ее глазами. Словно ласкает. Они не прикасаются друг к другу, но Элен заново переживает лето 1936-го, вывернутое наизнанку, как кошмар.
– Как ты меня нашла? – спрашивает он.
– Я не хотела приезжать, меня друг уговорил…
Он смотрит на нее сверху вниз. Она пытается улыбнуться, хотя каждая клеточка ее тела содрогается от рыданий, как и платье, и новые туфли, которые невыносимо жмут. Он смотрит на голубой чемоданчик в ее дрожащей руке, который она протягивает ему со словами:
– Здесь кое-какие вещи. Книги, ботинки и твои любимые рубашки. Они, правда, могли выйти из моды.