Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 23)

Кладу подстилку под тело Элен и начинаю с ягодиц и спины.

– Судя по всему, отказала тормозная система… но это не точно.

Намыливаю руки, грудь и живот Элен, массирую локти миндальным маслом.

– Сегодня четверг. Придет ваша дочь и будет вам читать.

Я в деталях знаю ее тело. То, которое так любил Люсьен. Мы, сиделки, храним алтари былых любовей. На зарплату – увы – это не влияет.

Элен произносит несколько слов:

– Все эти годы ожидания… Мужчины в кафе говорили мне: «Ваш Люсьен умер, будьте же благоразумны!»

Приятно снова слышать ее голос, это хороший признак. Стоит кому-нибудь из наших постояльцев замолчать, врачи сразу начинают неврологическое обследование.

Я массирую ей пятки. Вытираю каждый квадратный сантиметр тела и надеваю чистую рубашку. Элен продолжает:

– Он не мог умереть.

В конце я умываю лицо Элен теплой водичкой с детским молочком. Чищу ей зубы и даю сплюнуть.

Выбрасываю перчатки, клеенку и пеленку.

Отмечаю на листке ухода, что она говорила.

Снимаю табличку. Роман ждет за дверью. Он входит, бросает взгляд на мою тележку. Потом на меня. Говорит: «Спасибо». Я отвечаю: «Оставляю вас с ней…»

Глава 46

– Где ты была вчера вечером?

– У приятеля.

– У какого?

– У Я-уж-и-не-помню-как.

Жюль со смехом падает на мою кровать, стукается головой о спинку. Кажется, он решил вырасти до трех метров.

– Были новые звонки в «Гортензии»?

– Ни одного. Смысла нет.

– Это еще почему?

– Никто больше не верит Ворону. Некоторым родственникам приходится звонить много раз, когда пациент НА САМОМ ДЕЛЕ умирает, зато теперь в конце недели навещают даже тех, о ком давно забыли. Во всех приютах всех стран стоило бы учредить День Ворона.

Жюль улыбается и становится похожим на Аннет, у него появляются на щеках такие же ямочки. Иногда я думаю, что, если бы наши родители не умерли, мы не росли бы вместе. В одно прекрасное воскресенье мы из кузена с кузиной превратились в брата с сестрой. Из-за росшего на обочине дерева и одного из наших отцов, ехавшего слишком быстро. Вот так бывает.

Когда наши родители погибли, мои жили в Лионе, а отец и мать Жюля собирались переехать в Швецию. Жюль немного говорит по-шведски. В детстве он много раз ездил к тамошним бабушке с дедушкой, Магнусу и Аде. А потом что-то случилось – не знаю что, – но он больше не захотел туда возвращаться, а при одном упоминании Швеции впадал в дикое бешенство. Магнус и Ада даже приезжали в Милли к бабуле с дедулей, но он отказался от встречи и даже говорить с ними не захотел. Закрылся на ключ в своей комнате. Я помню, как они сидели на кухне, ужасно расстроенные, но не помню лиц. А Жюль порвал все фотографии, на которых они были сняты.

Каждый год, на день рождения и Рождество, Магнус и Ада присылают Жюлю письмо и чек. Дважды в год в наш маленький почтовый ящик, откуда мы вынимаем только счета и рекламные проспекты, опускают светло-желтый конверт. Бабуля кладет его на письменный стол Жюля в его комнате, но он рвет его, не читая, и никогда на эту тему не говорит. Не знаю, почему я решилась задать вопрос сегодня вечером. Сам собой вырвался. И прозвучало громко, на всю комнату:

– За что ты ненавидишь шведских бабку с дедом?

Он не краснеет и не хлопает дверью. Отвечает ледяным тоном:

– Почему ты вечно перескакиваешь с одного на другое?

– Думаю слишком быстро.

– Ну, так притормози.

Он открывает окно и закуривает. Я не смею шевельнуться. Смотрю на него. Выдержав длиннющую паузу – лет в семь, не меньше, – говорит:

– Они намекали…

– На что?

– Сказали… то есть… попытались дать понять, что мой отец мог и не быть моим отцом.

Жюль привычным жестом посылает окурок в окно (на радость дедулиным растениям!), так сильно затянувшись напоследок, что я удивляюсь, как это он не обжег губы. Брат поворачивается ко мне и добавляет:

– Мне было десять лет, и я хотел прикончить их. Клянусь тебе, в прямом смысле слова. В тот момент я понял, что называют убийственным импульсом. Будь мне двадцать, лежать бы им в земле. Их спасло мое малолетство.

У меня перед мысленным взором мелькают разные картины. Говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь. Я чувствую то же самое. Мусоропровод, Я-уж-и-не-помню-как, кладбище, ватные палочки, октябрьский костер, чайка, папка с «делом Неж», «Гортензии», Элен, Люсьен, Роман, мсье Поль, Ворон, мой трехлетний брат, четырех-пяти-шести-семи-восьми-девяти-десяти-одиннадцати-двенадцати-тринадцати-четырнадцати-пятнадцати-шестнадцати-семнадцатилетний брат.

Глава 47

– Вообще-то они выглядят влюбленными.

Жо возвращает мне фотографию Алена и Аннет, сделанную за несколько месяцев до рождения Жюля. Я убираю ее в сумку.

Сегодня вечером я ужинаю у Жо. Мне очень нравится ее муж Патрик. Он высокий и худой, лицо изрыто оспинами от юношеских прыщей. Он каждую неделю ходит в солярий, чтобы скрыть их под загаром. На теле у Патрика три татуировки, одна из них, огромная сирена, изгибается на руке. Жо уверяет, что иногда она поет в ночи, на что Патрик замечает: «Ты бы принимала поменьше таблеток твоих старичков, иначе еще не то услышишь!» Он милейший человек, хоть и похож на злобного хулигана вроде тех, что рассекают на «Харлеях» и останавливаются на пешеходных переходах.

Мне очень нравятся застолья у Жо, потому что они с мужем все время прикасаются друг к другу, не вступая в тактильный контакт. Как любящие люди. Совсем не так, как мои дедуля с бабулей.

У них две дочери моего возраста, обе сдали бакалавриатский экзамен и, как поступают абсолютно все, уехали из Милли. Жо предсказала им по рукам счастливое будущее.

– Может, мать Жюля изнасиловали… – подает от холодильника хриплый голос Патрик.

Мы с Жо от изумления разеваем рты.

– Многих женщин насилуют, но они не решаются заявлять на обидчиков. Шведка могла рассказать родителям, но не мужу.

Жюль – результат насилия? Бред какой-то!

– Знаешь, брат был маленьким, когда бабка с дедом «намекнули» ему, возможно, он не все правильно понял, – говорит Жо, накладывая тараму[51] на гренки.

Несмотря на розовую икру на бутербродиках, я вижу мир в черном цвете. Именно в такие моменты Жо и говорит мне: «Приходи ужинать с нами сегодня вечером», – и добавляет цвет в свои блюда.

– Жюль всегда все схватывает на лету. Как будто он говорит даже на несуществующих языках.

– Где он сегодня вечером?

– Дома. Притворяется, что занимается.

– Что будешь делать?

– Пойду на кладбище и спрошу у Аннет, с кем она обманывала дядю Алена.

Глава 48

– Птицы не умирают. Но могут погибнуть случайно.

Люсьен смотрит на небо. Эдна смотрит на Люсьена, который смотрит на небо. Она спрашивает:

– Кто тебе это сказал, Люсьен?

– Птицы передают знания и навыки от поколения к поколению. Каждый человек связан с какой-нибудь птицей.

– Ты вычитал это в книге?

– Нет. Смотри…

Он указывает пальцем на небо. Эдну слепит свет августовского воскресенья, и она болезненно щурится.

– Что ты хочешь мне показать?