Валери Перрен – Поменяй воду цветам (страница 4)
Незнакомец разматывает шарф, ставит на стол пустую чашку.
– Мы с вами похожи, я тоже довольно рациональный человек. И комиссар.
– Коломбо?
– Нет… – Он впервые улыбается. – Тот был инспектором.
Он собирает указательным пальцем сахарные крошки, рассыпавшиеся по столу.
– Моя мать – по непонятной причине – изъявила желание покоиться на этом кладбище.
– Она живет поблизости?
– Нет, в Марселе. Она умерла два месяца назад, успев изъявить последнюю волю.
– Сочувствую… Хотите капельку алкоголя в кофе?
– Вы всегда подпаиваете людей с раннего утра?
– Случается. Как зовут вашу мать?
– Ирен Файоль. Она завещала, чтобы ее кремировали… а урну поставили на могиле некоего Габриэля Прюдана.
– Прюдана? Габриэль Прюдан, 1931–2009. Аллея 19, участок «Кедры».
– Вы помните имена всех обитателей кладбища?
– Почти…
– И дату смерти, и место?
– Аналогично.
– Кем был этот Габриэль Прюдан?
– На могилу время от времени приходит женщина… Думаю, дочь. Он был адвокатом. На черной мраморной плите нет ни портрета, ни эпитафии. Дня похорон я не помню, но могу заглянуть в регистрационный журнал – если хотите.
– Вы все записываете?
– То, что касается похорон и эксгумаций.
– Не знал, что это входит в ваши обязанности.
– Не входит. Но жизнь стала бы очень скучной, делай мы лишь то, что положено.
– Забавно слышать такое из уст… как называется ваша должность? «Смотритель кладбища»?
– Почему? Вы считали, что я с утра до вечера лью слезы? Что я создана из рыданий и печали?
Я доливаю ему кофе, а он спрашивает, повторив вопрос дважды:
– Вы живете одна?
Я киваю.
Открываю ящики, нахожу тетрадь за 2009 год. Ищу и сразу нахожу фамилию: Прюдан, Габриэль. Начинаю читать:
18 февраля 2009-го, похороны Габриэля Прюдана, проливной дождь.
Присутствовало сто двадцать восемь человек, в том числе бывшая жена и две дочери – Марта Дюбрёй и Хлоэ Прюдан.
По желанию усопшего ни цветов, ни венков.
Семья установила табличку, на которой написано:
В знак уважения к
Габриэлю Прюдану,
храброму адвокату.
Робер Бадинтер[13].
Ни кюре, ни распятия. Кортеж пробыл на месте полчаса. Когда два служащих похоронного бюро опустили гроб в могилу, все разошлись. Дождь лил как из ведра.
Я закрываю тетрадь. Комиссар выглядит изумленным, он погружен в свои мысли, машинальным жестом приглаживает волосы.
– Не понимаю, почему моя мать хочет лежать рядом с этим человеком.
Его взгляд скользит по белым стенам, он смотрит на меня, как будто не верит своим ушам, спрашивает, кивком указав на мои записи:
– Можно я почитаю?
Вообще-то, я доверяю только родственникам, но после недолгих колебаний подталкиваю к нему тетрадь, и он начинает листать страницы, то и дело поднимая глаза, как будто у меня на лбу тоже что-то написано о событиях 2009 года. Может показаться, что тетрадь – всего лишь предлог, чтобы получше рассмотреть меня.
– Вы описываете все похороны?
– Почти все. Те, кто не сумел поприсутствовать, заходят сюда, и я рассказываю, как все прошло, опираясь на заметки… Вы уже кого-нибудь убили? Я имею в виду злоумышленника, преступника?
– Нет.
– У вас есть пистолет?
– Конечно, но я беру его только на задания. Но сегодня пистолета при мне нет.
– Вы привезли урну с прахом?
– Нет. Оставил в крематории. На время… Пока не решу, стоит ли выполнять желание матери.
– Он незнакомец для вас, не для нее.
Комиссар встает.
– Могу я увидеть могилу?
– Конечно. Возвращайтесь через полчаса. Я никогда не разгуливаю по моему кладбищу в халате.
Он улыбается – второй раз за время нашего странного свидания – и выходит за дверь. Я зажигаю свет. Рефлекторно. Я никогда не делаю этого, когда кто-то входит в комнату, только когда выходят. Свет восполняет отсутствие. Старая привычка ребенка без роду-племени.
Через тридцать минут он ждет меня в машине, припаркованной у ворот. На номерном знаке написано: Буш-дю-Рон, 13. Кажется, мой полицейский гость успел вздремнуть – на щеке отпечатался след шарфа.
Я надела темно-синее пальто на алое платье и застегнулась на все пуговицы, до самой шеи. Стала как ночь, скрывающая лето. Не хотела изумлять чужого человека.
Мы шли по аллеям, и я рассказывала: кладбище разбито на четыре крыла: «Лавры», «Бересклет», «Кедры» и «Тис», у нас два колумбария и два Сада Воспоминаний. Он спрашивает, как долго я занимаюсь «этим». Я отвечаю: «Двадцать лет». Говорю, что раньше была дежурной по переезду. Он интересуется, каково это – сменить поезда на катафалки? Не знаю, как объяснить. Слишком много всего случилось между двумя жизнями. Странные вопросы для рационального комиссара.
Мы наконец дошли до могилы Габриэля Прюдана. Комиссар вдруг побледнел, словно пытался собраться с мыслями на могиле незнакомца, который мог оказаться его отцом, дядей, братом. Мы долго молчали, не двигаясь с места, потом я не выдержала – потерла замерзшие ладони.
У меня есть правило: я никогда не составляю компанию посетителям. Отвожу их к могиле и удаляюсь, но этого человека почему-то не могу оставить одного. Через минуту, показавшуюся мне вечностью, он сообщает, что возвращается в Марсель. На вопрос: «Когда вернетесь с урной?» – ответа я не получаю.
7
Мне всегда будет недоставать человека, чья улыбка освещала мою жизнь.
Тебя.
Я пересаживала цветы на могиле Жаклин Виктор Дансуан (1928–2008) и Мориса Рене Дансуана (1911–1997). Красивый белый верещатник похож на два обломка морского утеса, помещенные в горшок. Это растение хладостойкое, как хризантемы и суккуленты. Мадам Дансуан любила белые цветы. Она каждую неделю навещала могилу мужа. Мы болтали, но общаться начали, когда Жаклин немножко отошла душой. В первые годы она чувствовала себя уничтоженной. Несчастье либо отбивает у человека желание разговаривать, либо делает его не в меру болтливым. Постепенно Жаклин снова научилась складывать слова в простые фразы, интересоваться новостями окружающих, то есть живых.