Валери Д – Фон (3 часть) (страница 1)

Валери Д

Фон (3 часть)

Часть третья.

Эпоха после правил

Глава 1

Шёл дождь. Не тот метафорический дождь, который в кино начинается ровно в тот момент, когда герой подходит к могиле, а оператор уже навёл фокус на одинокую слезу. Нет, это был самый обыкновенный ноябрьский дождь — мелкий, противный, косой, затекающий за шиворот и превращающий городскую пыль в серую кашу под ногами. Дождь, который шёл уже третий день подряд, словно небеса взяли подряд на иллюстрацию его внутреннего состояния и теперь отрабатывали его с перевыполнением плана.

Он сидел в пустой квартире и слушал тишину. Не простое отсутствие звука — такое можно найти в библиотеке или в храме, и оно даже приятно. Нет. Это была тишина особого сорта — густая, плотная, как вата, которой закладывают уши перед расстрелом. Тишина, пришедшая на смену многолетнему мурлыканью, которое пятнадцать лет было саундтреком его жизни. Пятнадцать лет — это больше, чем длится большинство браков. Больше, чем многие карьеры. Больше, чем он сам прожил в осознанном возрасте, не считая детства, которое он предпочёл бы забыть.

Кот умер во вторник. Это было единственное уточнение, которое он мог дать всем, кто спрашивал: «Как ты?». «Кот умер во вторник». Словно день недели имел значение. Словно то, что это случилось именно во вторник, а не в субботу или воскресенье, хоть как-то меняло суть произошедшего. Но ему казалось важным зафиксировать именно этот факт — возможно, потому что всё остальное ускользало от фиксации. Горе — странная субстанция. Оно не имеет чётких контуров. Оно расползается, как чернильное пятно по промокашке, окрашивая всё, к чему прикасается. И единственный способ не сойти с ума — найти в этом пятне хоть какой-то порядок. Например, день недели. Вторник. Кот умер во вторник, и с этого вторника мир стал другим.

Он помнил, как всё произошло. Вернее, как он обнаружил, что всё уже произошло, пока он спал. Кот был стар. Очень стар — по человеческим меркам глубокий пенсионер, по кошачьим — древний старец, переживший фараонов, потопы и переселение народов. Последние месяцы он не вставал с лежака с подогревом, который человек купил ему на гонорар от первой книги. Лежак был ортопедический, с терморегуляцией и эффектом памяти. Кот, всегда презиравший человеческие технологии, снизошёл до их использования — видимо, старость заставила пойти на компромисс даже его, самого непримиримого критика человечества из всех, кто помещается в переноску.

В то утро человек проснулся позже обычного — накануне он дописывал колонку для «Городского нерва» и лёг в четвёртом часу. Солнце уже стояло высоко, что для ноября было скорее достижением. Он встал, налил кофе, машинально насыпал корм в миску и только потом заметил, что кот не пришёл. Не пришёл — это было ненормально. Кот, даже в самом преклонном возрасте, всегда приходил на звук открывающегося пакета с кормом. Это был рефлекс, выработанный пятнадцатью годами совместной жизни. Он не мог не прийти. И он не пришёл.

Человек подошёл к лежаку. Кот лежал в своей обычной позе — свернувшись клубком, хвост уютно обернут вокруг носа, как будто он просто крепко спал. Но когда человек протянул руку, чтобы погладить его, пальцы коснулись неестественно тяжёлой, остывающей плоти, в которой уже не было ничего от того надменного, пушистого, мурлыкающего существа, что пятнадцать лет управляло его жизнью так же эффективно, как Госплан управлял советской экономикой, только с лучшими результатами.

Он не закричал. Не заплакал. Просто сел на пол рядом с лежаком и сидел так, наверное, час. Может, больше. Время потеряло значение — как и всё остальное. Он гладил холодную шерсть и вспоминал. Их первую встречу — кот был тощим котёнком, которого он подобрал на улице в самый чёрный период своей жизни, вскоре после того, как отец выгнал его из дома со словами «ничего из тебя не выйдет». Кот тогда был таким же никому не нужным, как он сам. Два пустых места, решивших, что вместе они образуют ноль, но в итоге получилось нечто гораздо большее.

Он вспоминал, как кот сидел на подоконнике и смотрел на голубей с выражением серийного убийцы, которому выдали пожизненное, но он ещё надеется на амнистию. Как запрыгивал на клавиатуру ноутбука, когда человек работал слишком долго и, по кошачьему мнению, заслуживал напоминания о том, кто здесь настоящий автор. Как мурлыкал — громко, басовито, с вибрацией, которая передавалась через ладонь и успокаивала лучше любого психотерапевта. Как смотрел на него, когда он принёс первый крупный гонорар — пять тысяч рублей за статью, которую заказала Марина. В том взгляде не было удивления. Было что-то вроде: «Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не поумнеешь. Но ты справился. Теперь — корми».

Теперь его не стало. И вместе с ним ушла целая эпоха. Эпоха, когда всё было просто: ты работаешь, получаешь деньги, покупаешь корм, кот ест, ты гладишь кота, кот мурлычет, ты счастлив. Простая, незамысловатая экономика счастья, в которой ВВП измерялся в лососевых пайках, а индекс человеческого развития — в количестве мурлыканий в час.

Он похоронил кота под старой яблоней за городом, на участке, купленном когда-то на гонорары от первых книг. Вырыл яму сам — долго, неумело, ломая дешёвую лопату о корни. Ему казалось важным сделать это самому, без помощи садовника, без ритуальных услуг для животных, которые предлагали устроить «достойные проводы» за цену, сопоставимую с месячной арендой его прежней квартиры. Кот бы не оценил пафоса. Кот ценил только конкретику: еда, тепло, отсутствие резких движений. Поэтому и похороны были конкретными — яма, земля, камень, который он притащил от ручья, чтобы обозначить место, и куст кошачьей мяты, посаженный сверху. Не в знак скорби. В знак иронии. Кот бы оценил. Возможно.

Когда он вернулся в квартиру, его встретила пустота. Та самая, что раньше была заполнена присутствием — даже когда кот спал, даже когда его не было видно, сам факт его существования где-то в соседней комнате делал пространство обитаемым. Теперь пространство было просто пространством. Квадратными метрами, за которые он платил аренду. Бездушными, равнодушными, стерильными.

Он сидел на диване и смотрел на миску. Пустую миску, которую не мог заставить себя убрать. Это было бы признанием. А он не хотел признавать. Признание — это шаг к принятию, а принятие — это шаг к тому, чтобы жить дальше. А он не был уверен, что хочет жить дальше. По крайней мере, не сегодня. Сегодня он хотел сидеть и слушать тишину.

Но, как известно, мир не будет ждать, пока ты решишься. И мир в лице Алисы — его редактора, его друга, его невысказанной возможности — решил не ждать вовсе.

Звонок раздался, когда он в очередной раз пересматривал фотографии кота на телефоне. На экране высветилось её имя, и он секунду колебался, прежде чем ответить. Алиса была единственным человеком, которому он мог бы сейчас позвонить, но именно поэтому он не звонил. Потому что позвонить — значит признать, что нуждаешься. А нуждаться — значит быть уязвимым. А уязвимость — это то, с чем его правила боролись годами.

Тебя используют, пока ты молчишь. Но и говорливого используют не меньше. Просто по-другому. Слова могут быть таким же оружием против тебя, как и молчание. И он не знал, готов ли он сейчас говорить.

— Я знаю, что ты там сидишь и страдаешь, — раздался в трубке голос Алисы. Никаких «привет», никаких «как дела». Сразу к делу. Алиса всегда была редактором до мозга костей — она чуяла слабые места в тексте и в людях с одинаковой безошибочностью. — И я не буду говорить тебе, что нужно взять себя в руки. Это бесполезно и глупо. Но я приеду через час. С пирогом.

— Я не хочу пирога, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, как несмазанная дверная петля. Он не говорил ни с кем уже несколько дней.

— А я не спрашиваю. Пирог не для тебя. Пирог для меня. Я люблю пироги, а ты просто будешь сидеть рядом и дышать. Или не дышать — твой выбор. Но я приеду.

Она отключилась, не дождавшись ответа. И он почувствовал то, чего не чувствовал уже очень давно, — слабое, почти забытое ощущение, что кто-то принимает решения за него. Это было непривычно. И, как ни странно, облегчающее. Потому что принятие решений требует сил. А сил у него не осталось.

Он оглядел квартиру. За последние дни она пришла в запустение — вещи валялись там, где он их бросил, на столе скопилась посуда, которую он не мыл, потому что «зачем?». Кот бы не одобрил. Кот всегда был сторонником порядка — не человеческого порядка, основанного на дурацкой привычке расставлять всё по местам, а кошачьего, основанного на том, что грязная посуда привлекает мух, а мухи — это потенциальная добыча, которую нельзя упускать. Но кот ушёл, и мухи могли праздновать.

Он заставил себя встать и хотя бы убрать со стола. Когда Алиса вошла — ровно через час, с пунктуальностью, которой позавидовал бы главный редактор любого издательства, — квартира выглядела не идеально, но хотя бы не как место преступления.

Она стояла на пороге с пирогом в одной руке и бутылкой красного вина в другой. Яблочный пирог, ещё тёплый, завёрнутый в полотенце — явно домашний, не магазинный. От него пахло корицей, печёными яблоками и чем-то ещё — может быть, заботой, которая не требовала благодарности. Алиса выглядела иначе, чем обычно. Никакого элегантного чёрного платья, никаких очков в тонкой оправе, придающих ей вид строгого интеллектуала. Джинсы, свитер крупной вязки, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, словно она собиралась второпях, боясь опоздать. На ногах — смешные пушистые носки с рисунком кошачьих лапок. Он заметил это и что-то в груди дрогнуло.