Валери Боумен – Гостиница «Яблоневый сад» (страница 4)

На ее лице мелькает странное выражение.

– Все… в порядке…

– Правда? – киваю я. – Много броней? Есть двенадцать на сегодня?

В гостинице всего двадцать номеров, и шестьдесят процентов заполняемости – это хорошо.

– Что-то вроде того. – Шарлотта щелкает пальцами. – О, точно! Вот ключи от твоего номера. Твоя мама просила передать.

Она пододвигает мне металлический ключ с кожаным брелоком на оранжевой ленточке. На брелоке оттиснуты белыми буквами «Пентхаус». Я качаю головой. Мама настаивает на том, чтобы использовать обычные ключи. Я тысячу раз объясняла, почему ключ-карта лучше, но они с папой отказываются.

– Люди сюда приезжают не за технологиями, Элли, – говорит мама. – Они приезжают, чтобы вернуться в прошлое. Чтобы все было просто. А ключи – это просто.

Хотела бы я вернуться в прошлое. В тот день, когда Джефф пригласил меня на обед.

«Мы всего лишь выпьем, Элеонор», – сказал он тогда. А потом начал ухаживать. Он пригласил меня на ужин, и я, несмотря на свое правило не смешивать работу с удовольствием, стала его девушкой. Мы съехались. В конце концов он украл мой блестящий проект и бросил меня.

Да уж, машина времени была бы кстати. Где ТАРДИС[4], когда она так нужна?

Я трясу головой. Сейчас есть дела поважнее, чем мысли о дерьмовом прошлом. Например, долго лежать в горячей воде в чугунной ванне на ножках у себя в мансарде. Как объяснить маме, откуда у меня взялось свободное время, я придумаю завтра. Тогда же я подумаю, как отсюда тайком искать работу, вернуться в Нью-Йорк и отомстить Джеффу со Стивом. Ладно, может быть, всё, кроме последнего. Когда люди перестают мечтать о мести после плохого расставания?

Я обдумаю все завтра. А сейчас я замерзла, измучилась и перепачкалась в грязи.

– Спасибо, – говорю я Шарлотте, забирая огромный ключ. – Я, пожалуй… пойду через второй вход? – Я показываю на дверь квартиры родителей за стойкой регистрации. У мансарды есть два входа: один вверх по лестнице в родительской квартире; второй через неприметную дверь с улицы. Ключ подходит к обоим замкам, и я не собираюсь снова выходить под дождь, особенно к Мисс Гвин, которая рыщет там, как акула.

– Конечно! – говорит Шарлотта, открывая половинку «ковбойской» распашной двери, ведущей за стойку.

Волоча за собой чемодан, я захожу домой к маме и папе. Запах здесь сильнее, потому что мама томит корицу на своей кухне. Она вечно оставляет кастрюлю на медленном огне, совершенно не беспокоясь о пожаре, хотя мистер Пейтон, начальник пожарной охраны, постоянно уговаривает маму так не делать.

Воспоминания, которые хранит этот дом, вызывают у меня улыбку. Вот мы с мамой печем сахарное печенье с яблоками. Как обычно, делаем яблочные пончики. Или вырезаем тыквы к Хеллоуину, или мама что-то сажает.

Я иду через гостиную к лестнице на мансарду. Мой уголок находится на четвертом этаже. Все это время я тащу за собой чемодан. Он огромный и набит большей частью моих вещей. Хороших вещей. Оставлять их было бы слишком рискованно. Предатель Джефф всё сожжет или отдаст своей новой девушке, которая, думаю, скоро переедет к нему. Козел.

Пока я поднимаюсь по лестнице, у меня сбивается дыхание – мои сетования наверняка слышала вся гостиница. Я обещаю себе быть тише, когда поеду обратно. Нужно будет попросить Донни о помощи и проследить, чтобы отъезд не выпал на вечер бинго.

Я придерживаю чемодан, который поставила на ступеньку ниже, и пытаюсь достать этот большой ключ. Когда мне наконец удается, я тыкаю его туда, где должна быть замочная скважина. В темноте ни зги не видно, поэтому я стараюсь нащупать отверстие, но у меня не получается. Я ковыряюсь так долго, что мне становится стыдно. У меня два диплома по маркетингу и бизнесу Колумбийского университета в Нью-Йорке, а я не могу справиться со старыми ключом и замком. Это, как я понимаю, вишенка на тортик моего паршивого дня?

– Ладно! Ладно! – раздается из-за двери низкий мужской голос. – Иду.

У меня примерно две секунды, чтобы осознать происходящее, а потом деревянная дверь распахивается, и передо мной появляется полуголый мужчина в белом полотенце на бедрах.

У меня отвисает челюсть. Это не просто какой-то полуголый мужик. Это сверхгорячий полуголый мужчина. Мужчина с телом Адониса. Мужчина с идеальным прессом из шести кубиков. Такой пресс должен быть запрещен законом или хотя бы не возникать вот так без предупреждения. Я с трудом поднимаю взгляд. Завитки мокрых темных волос падают на его карие глаза. Он хмуро смотрит на меня.

– Элли? – говорит он. – Ты что тут делаешь?

Элли? Он меня знает?

Я сглатываю. Я виделась с Адонисом? Я бы помнила об этом. Или у меня деменция?

Когда я вглядываюсь в его лицо, он убирает волосы назад, и, ох черт, я его знаю. Я определенно знаю, кто он такой. Мы действительно с ним виделись. Просто не пересекались какое-то время, и тогда он выглядел по-другому. Я в этом уверена. На сто процентов уверена.

Горячий красавец передо мной не кто иной, как Эйден Паркер. Святая Матерь Божия, как же он изменился.

Глава 3

– Эйден Паркер! – я выкрикиваю его имя, как будто а) он сам не знает, как его зовут, б) он плохо слышит. И то и другое – идиотизм.

Он переступает с ноги на ногу, продолжая придерживать и дверь, и то самое полотенце на бедрах. Я не свожу глаз с его лица, потому что, клянусь, не могу я смотреть на эту дорожку волос на рельефном животе, которая исчезает под полотенцем. Я хочу. Но сейчас, после того как я поняла, на кого смотрю, это кажется… неправильным. Раньше мы с Эйденом играли в прятки, а сейчас… я прижимаю ладонь к горящей щеке.

Я трясу головой и прочищаю горло.

– Эйден, что ты здесь делаешь?

Вот. Это хороший вопрос. Особенно учитывая, что он находится в номере, где какое-то время должна жить я.

– Разве тебе негде жить?

Я все еще стою на ступеньке ниже, одной рукой держа чемодан позади себя. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть на него. Я стараюсь говорить непринужденно, будто мы столкнулись в магазине и я не прилагаю всю силу воли, чтобы не смотреть на эту дорожку волос внизу его живота. И не думать о ней.

– Войдешь? – спрашивает он, словно стоять в одном полотенце и приглашать другого человека в дом – обычное дело.

Однако да. Да, я хочу войти. Я намерена сегодня спать здесь, тем более что это моя мансарда. Кто владелец, тот и прав. И даже если это не так, я все равно буду на этом настаивать.

Я, кряхтя, пытаюсь втащить чемодан наверх, когда Эйден, коснувшись моего плеча, выходит на лестницу. Одной рукой он придерживает край полотенца, которое точно будет преследовать меня во снах, а второй с легкостью поднимает тяжелый чемодан – и все это в доли секунды. Я тяжело выдыхаю, будто сама одним махом закинула пятьдесят фунтов[5] одежды через три ступеньки.

– Спасибо, – говорю я, делая шаг вперед.

Во-первых, обалдеть: он высокий, реально очень высокий. Во-вторых, обалдеть в квадрате: его плечи. Наблюдать за тем, как напрягались его мышцы, было… что-то с чем-то.

Эйден закрыл дверь.

– Секунду, – говорит он. – Я накину что-нибудь.

Или нет. Ты можешь остаться в полотенце. Меня все устраивает. Я не буду возражать.

Я чешу затылок в надежде избавиться от подобных мыслей. Что произошло? Почему Эйден Паркер в доме мамы и папы, да еще и в одном полотенце? Когда он успел так вырасти и стать таким горячим? И самое главное, почему мама, рассказывая обо всем подряд, забыла упомянуть об этих изменениях?

Мы с Эйденом росли вместе – бегали по ферме, помогали родителям. Когда мы перешли в старшую школу, все резко изменилось. Я была душой компании, а Эйден – одиноким занудой. Я была занята учебой и дополнительными занятиями, а Эйден… даже не знаю… работой по дереву и ворчанием? Он все больше времени проводил с отцом, ухаживая за яблонями в саду, и все меньше – в фермерском магазинчике или гостинице, так что мы просто… отдалились друг от друга. Потом я уехала учиться и за несколько лет видела его всего пару раз. Это определенно наша первая встреча за последние четыре года и точно первый раз, когда я вижу Эйдена в одном полотенце.

Я ломаю голову, пытаясь вспомнить все или хоть что-нибудь из того, что мама рассказывала про Эйдена. Он окончил колледж, логично. Где? Я не знаю. Черт. И почему я не слушала внимательнее? Он вернулся в Харвест-Холлоу. Мама что-то говорила о том, где он живет? Я могла просто надумать. Но не мог же он жить все это время здесь. Мама бы не отправила меня сюда, если бы в мансарде кто-то остановился.

Боже мой. У мамы деменция? По телефону ее голос звучал бодро, но ведь деменция коварна. Сначала она то появляется, то исчезает. А что, если мама уже годами потихоньку сдает, а я ничего не замечала, потому что слушала ее вполуха? Я плохая дочь. Нам нужно найти ей хорошего врача. Срочно.

Шорох из самой большой комнаты отвлекает меня от планов лечения моей очевидно больной матери. Эйден выходит обратно – в одних шортах. Отлично. Получается, что его грудь все еще прекрасно видна. Фантастика. Он вытирает голову полотенцем. До этого момента я и не знала, что меня заводят мужчины, небрежно вытирающие свои влажные волосы.

– Привет, – говорит Эйден, ухмыляясь так, будто я забежала одолжить стакан сахара. В этом городке соседи так и поступают. Я пытаюсь представить, как прошу у соседей в Бруклине соль. Думаю, они бы вызвали копов.