Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 18)
– Ему дали 20 лет за убийство Артюра Нуайе. Когда снова встретились после приговора, вы это обсуждали? Что он вам сказал?
– Он был подавлен, просто убит. Он говорил: «Видишь, меня неправильно поняли, я не должен был столько получить». Но не выказал ни слова сострадания в адрес Артюра… И тогда я начала думать, что он вешает мне лапшу на уши, начала потихоньку спускаться с небес на землю…
– Фактически наложились два его образа: тот, который вы знаете, и тот, который описали на суде. Вы пытались разделить их, выяснить, когда он лжет, а когда говорит правду?
– Да. А потом, после приговора, он стал вести себя агрессивно. Его поведение изменилось. Например, по телефону, когда я не понимала, о чем он меня просит, он называл меня «идиоткой», «никчемной»…
Мне хочется встряхнуть ее и сказать: «Господи Боже, ну почему ты не порвала отношения с ним в этот момент? Почему было не сказать ему, кто он есть на самом деле, а не выслушивать его оскорбления?» Но я догадываюсь, какими могут быть зависимые отношения. Если бы все было так просто, женщины, которых избивают, уходили бы после первой пощечины!
Обаяшка и очаровашка превратился в мужчину, который очерняет и обесценивает ее.
– Его сила в том, – поясняет Элизабет, – что он очень хорошо чувствует слабости людей, умеет надавить на больное. И он этим пользуется… По телефону он меня никогда ни о чем не просил, а на свидании говорил, например, что ему нужны рубашки. Я объясняла, что со всеми моими тратами на него – бензин, платные дороги, переводы по 250 евро в месяц – могу ему подарить только рубашку от «Жюль» или «Селио». А он хотел брендовые! И если я не привозила ему то, что требовал, он говорил: «Не, ну по-любому ты меня не любишь, если бы любила, сделала бы» И советовал меньше тратиться на покупку одежды или духов для себя. «Оно тебе не надо. И вообще, просто поменьше тусуйся и пореже ходи в рестораны, сэкономишь». Иногда я не отвечала на его звонки, потому что не хотела с ним разговаривать, мне нужно было передохнуть, потому что он просто энергетический вампир. Когда я не отвечала, он звонил мне в три часа ночи и спрашивал, сплю ли я. Я отвечала «Да», он говорил «И правильно!». И вешал трубку. А через час перезванивал.
– Вам не приходило в голову, что это заходит слишком далеко? Что пора прекратить все это?
– Приходило. В какой-то момент он почувствовал, что я отдаляюсь и что мне это начинает надоедать. Я говорила, что мне нужно время подумать. В такие моменты он снова включал очарование: «Но ты же знаешь, что я не могу без тебя». Он понимал, что теряет меня. Но в таком случае лишался он не только меня (это не было для него главным): он лишался денежных переводов, шмоток, игровых приставок – в общем, всего, что он у меня требовал.
– Это он начал просить у вас денег? Или вы ему предложили?
– Вообще все началось с телефона, на котором надо было пополнять счет, а мать переводила ему 100 или 150 евро в месяц, при этом администрация тюрьмы перечисляет половину суммы для родственников истца. Он говорил: «Если я не звоню, значит, мне не хватает денег, а то, что дает мать, – и без того большая для нее сумма…» На самом деле он всегда намекал, никогда не просил напрямую. Например: «Если бы у меня было больше денег, я мог бы говорить с тобой подольше». Или однажды он выдал: «Слушай, а ты не могла бы посмотреть в интернете – журнал
– Но почему? Вы были так страстно влюблены?
– Да. И опять же это чувство вины. Он в тюрьме, а я на свободе… Но после процесса по делу Артюра я начала отдаляться. А в августе мы крупно поссорились. Я снова увидела его только в сентябре, потому что в какой-то момент сказала ему: «Послушай, Нордаль, я не могу давать тебе все, что ты требуешь, это невозможно». А потом возникла еще одна причина для ссоры, тоже в августе. У нас было семейное свидание, мы провели вместе шесть часов, три утром и три после обеда. А после свидания я поехала к его матери, и там все прошло очень плохо. Дело в том, что, выходя со свидания, я уронила ключи, наклонилась за ними, неудачно повернулась и у меня заклинило спину. Когда я оказалась дома у его матери, она выдала: «Однако неплохо тебя мой Ноно заездил, раз у тебя так спина болит!» А я к тому времени уже воспринимала ее как свекровь. Я даже с родной матерью не говорю о своей сексуальной жизни, и это точно не было темой для разговора с матерью Нордаля! Вечером она говорила с сыном по телефону и повторила ему то же самое, хотя знала, что администрация тюрьмы прослушивает разговоры! Тогда я и перестала к ней ездить. Надо еще добавить, что она была очень въедливой.
Я читала достаточно книг о зависимых отношениях и о женщинах – жертвах насилия, чтобы уловить некую связь: пощечина – и тут же просьба о прощении, удар кулаком – и «обещаю, это не повторится» назавтра, удар по голове – и «не могу жить без тебя».
Элизабет мыслит совершенно ясно: по прошествии времени она четко видит устройство механизма, в который сунула руку. Она понимает, чем на самом деле была для этого мужчины.
Она по собственной воле пошла к волку в пасть. Это она отправила первое письмо, она согласилась на свидание, она инициировала отношения. Но нужно ли из-за этого отказывать ей в минимальном понимании? Она полагала, что этот мужчина может измениться, что он уже изменился. Так стоит ли пригвождать ее к позорному столбу?
Осознание
Итак, вернемся к тому пресловутому семейному свиданию в августе. Первому свиданию такого рода, еще до суток в КДС в декабре.
– Это вы запросили семейное свидание?
– Запрос должен быть совместным. Заключенный направляет запрос со своей стороны, потом администрация тюрьмы и соцработники звонят нам, чтобы узнать, согласны ли мы и не оказывает ли заключенный на нас давление. Потом мне нужно было подписать документы и переслать в тюрьму.
– Как прошло первое шестичасовое семейное свидание?
– Мы были как дома – ну, почти. В комнате есть телевизор, раковина, микроволновка, журнальный столик и диванчик.
– Итак, вы вдвоем, надзиратели иногда заглядывают, но они не находятся вместе с вами. Наверное, вы были счастливы? Вы видите его в других условиях, не таких жестких. Предполагаю, что вы занимались любовью?
– На самом деле впервые секс у меня с ним был на классическом свидании. Для меня это было… грязно, мутно, потому что мы это делали на столе… Скажем так, не буду вдаваться в детали, но нужно было все делать очень быстро, потому что надзиратели могли пройти в любой момент… Потом я сказала ему: «Для первого раза некрасиво вышло», – на столе, в комнате для переговоров, за 10 минут.
– Вышло некрасиво, но вы его любили…
– Да, именно так, и потому ты соглашаешься, объясняя себе, что выбора-то нет. Я ходила на свидания, когда позволяла работа, два-три раза в неделю, иногда только раз. И на каждом свидании мы занимались любовью. Потом, в августе, мы смогли провести вместе шесть часов в очень интимной обстановке. Это был новый этап в нашей совместной жизни.
– И потом произошла ссора из-за его матери. Несмотря ни на что, вы решили продолжать отношения. Почему?
– Потому что однажды он снова мне позвонил и сказал, что ему плохо. Он сказал, что скучает по мне, что любит меня и хочет, чтобы я пришла к нему на свидание и мы там объяснились. Но я решила, что это последняя ссора. И вот я иду на свидание, радуюсь, что снова его увижу, что бы там ни было. А он принимается на меня орать! «Ты мне зачем такие сцены закатываешь по телефону? – кричал он. – Ты же знаешь, что нас прослушивают! Это так не пройдет! Тебе повезло, что я за стеклом, а то сейчас бы так врезал!» Даже надзиратели забеспокоились. Я сказала им, что все хорошо и сама виновата, – чтобы у него не было проблем.
Когда я спрашиваю, по какой причине или причинам она продолжала оставаться с ним, ответ очевиден: уйти и бросить его непросто, она чувствует себя в опасности.
Реальная опасность или пустые запугивания? Существуют ли на самом деле его «друзья», готовые оказать ему некую «услугу», или это бредни мужчины, не привыкшего к сопротивлению? Как бы то ни было, Элизабет, похоже, до сих пор чувствует страх при упоминании этих угроз – которые, впрочем, адвокат Нордаля Лёланде оспаривает, как мы увидим дальше.
– После августовских событий, – продолжает она, – я сказала себе, что не собираюсь связывать с ним свою жизнь. Я уже начинала искать способ уйти от него, только чтобы все прошло не слишком ужасно. В какой-то момент я даже попросту отключила телефон. До меня было не дозвониться. Его мать, сестра и брат пытались со мной связаться, но я заблокировала и их номера тоже. А потом, выходит, в сентябре мы снова увиделись. И тогда он на меня наорал, потому что я якобы «смешала с дерьмом» его семью и невежливо общалась с его матерью. Когда говорили о его «недобром» взгляде и упоминали, что его в подобные моменты не узнать, это было оно самое. Тогда я и увидела этот взгляд. И подумала: «А вот это Нордаль Лёланде – настоящий». Все. Маска сорвана. И с сентября он начал говорить о мобильных телефонах. Я ответила, что не хочу лишиться разрешения на посещение, если попадусь. Тогда он мне объяснил, что у некоторых заключенных есть модели Melrose S9[50], полностью пластиковые. «Смотри, что делать, – объяснял он, – покупаешь зарядку и телефон, засовываешь в презерватив, потом себе во влагалище, идешь в суд Дижона и проходишь через рамку. Если не зазвенит, значит, и здесь прокатит». Так я и сделала. Да, я это сделала…