Валентина Степанова – Иван и Алевтина (страница 2)

Иван уже несколько лет был освобожден от должности заместителя директора фабрики после того, как позволил себе отказаться восемь лет назад переехать на повышение в Москву в Трест легкой промышленности. Новая волна сталинских репрессий, большие глаза только приехавшей Алевтины и надежда на семейное счастье подсказали его сердцу единственное правильное решение – остаться в рабочем поселке Стариково. Уже три года, как не стало Сталина. Развенчан с высокой трибуны его «культ личности». Повсеместно, в том числе и поселке Стариково, сносились памятники вождя. Политические амнистии, реабилитация репрессированных в тридцатых, сороковых и начале пятидесятых годов, курс на развитие науки и благосостояния общества вселяли надежду на лучшее будущее. При общей нищете и отсутствии элементарных промышленных и продовольственных товаров в закрытом для обыкновенных людей от остального мира государстве, которое называлось СССР, запахло свободой и весной. Это чувствовалось уже во всех уголках огромной страны и подмосковном Стариково тоже. Борьба за власть к 1956 году закончилась победой Никиты Сергеевича Хрущева⁴.

⁴ Хрущев Никита Сергеевич (1894 – 1971 г.г.) – советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК КПСС (1953 – 1964 г.г.), Председатель Совета Министров СССР (1958 – 1964 г.г.), Председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР (1956 – 1964 г.г.)

Он энергично стоял у руля: осуждал, критиковал, проводил социальные и экономические реформы – старался. Жизнь послевоенной страны стала менее тягостной, и страхи прятались только в глубине памяти и героизме замалчивания информации о судьбах невинно осужденных в кровавые времена политических репрессий советской страны.

– Нашли девчушку, Сергей Иванович! Выйдет Алевтина, как раз когда определяться с показателями будем. Правда, сдавать в Москву годовую отчетность заместителю надо будет ехать. Маловата еще дочка будет… – твердо проговорил Иван.

– Ну, ну! Посмотрим там! Утро вечера мудренее! Ты, Иван, старый партиец, понимаешь, какое большое доверие жене твоей беспартийной оказано! – закрывая папку и показывая, что разговор окончен, сказал директор. Иван Михайлович вышел из кабинета директора. У двери помещения, в котором располагались отделы труда и заработной платы и планово-экономического, переминаясь с ноги на ногу, стояла табельщица Анечка.

– Иван Михайлович, в фабричном магазине халву давали, подсолнечную. Я Вам взяла! Мамка говорит для молока кормящим хорошо, – зардевшись, сообщила она.

– Ой, спасибо, Аня! Сколько я тебе должен? – спросил Иван.

– Двадцать две копейки, – сказала она и побежала дальше по делам.

– Вот и замечательно, – подумал Иван. Катя с утра накипятила бутылку молока для Алевтины и накормила Ивана с Сашей пшенной кашей. Вчера купили «кирпичик» любимого Алиного ситного хлеба. После работы он собирался идти навещать жену в больницу. Рабочий день потянулся своим длинным чередом.

Вечером, не задерживаясь на работе, Иван пошел к жене. В палату не пускали, но он ее увидел в окне. Бледная, глаза в половину лица, Алевтина показала ему дочку. Девочка была завернута так, что видны были только закрытые глаза, носик и рот. Она сладко спала.

– Ваня, иди к Саше. Он целый день один. Скучает, наверное. Расскажи ему про нас, – попросила Аля.

– В обед был, накормил. Он молодцом. Соседка тетя Люба утром заглядывала – я ее просил. Сейчас Катя домой придет и Сергей с Зиной. Не волнуйся, – успокоил он ее, а потом пересказал ей разговор с директором фабрики.

– Да, работы сейчас много. Мои готовят цифры по нормативам. Что можно оставят до моего прихода или подскажу, как посчитать, – задумчиво проговорила Алевтина.

Аля свою работу любила и отдавала ей значительную часть своей молодой жизни. Дома был любящий и все понимающий муж, который мог сыном заняться, воды принести, затопить печь, картошки сварить, накормить кур и заняться хозяйством. В единственный выходной Алевтина даже успевала сшить что-то сыну и его, каждый год меняющимся, няням.

Проживала семья Ремизовых в собственном доме на длинной улице, которая (как и фабрика) именовалась «имени Первого Интернационала». Дом был большой, на четыре окна. Его разделили деревянными перегородками на три равные части между двумя братьями и сестрой Екатериной Михайловной. Комната на два окна, где проживала семья Ивана Михайловича, находилась в правой половине «переднего» дома. На окнах висели вышитые Алевтиной во время декрета с Сашенькой, красивые белые занавеси. У кровати сына на стене для тепла висел небольшой коврик из Туркмении, привезенный Иваном еще из довоенной командировки.

Домой из больницы Алевтину с дочерью везли на собственном автомобиле «Победа». Эта машина была приобретена за год до рождения дочери. Алевтина вышла на крыльцо больницы, держа белый сатиновый конверт с широким кружевом из батиста. Конверт покупали они с Иваном еще своему первенцу – Александру. Иван бережно принял легонькую драгоценную ношу и подставил жене локоть. Усадив своих женщин в машину, к сидящему на первом сиденье Саше, он вернулся за сумкой с вещами. Поблагодарил провожающий персонал больницы, пожали друг другу руки с Николаем Николаевичем.

– Счастья и здоровья Вам, с Алевтиной! И вашим детям! – пожелал врач. Машина медленно отъехала от больницы. Проезжая мимо церкви и бывшего дома своих родителей (куска беззаботного дореволюционного детства), Иван первый раз взгрустнул за этот счастливый день. А вот и большой на четыре окна с зелеными наличниками их с Алей дом. У ворот встречали Катя с полевыми цветами и Сергей с Зиной.

Автомобиль – редкое событие на улицах городов послевоенной страны, а на покрытой булыжником дороге подмосковного рабочего поселка их было только два: у Ивана да на фабрике для директора. Годами ранее семье служил автомобиль «Москвич». Он и был заменен Иваном Михайловичем на более современную машину «Победа». Семь лет назад именно на «Москвиче» Иван с Алей привезли из роддома своего первого сына Сашу, а потом и второго, Ванюшку. Он умер от гриппа за два года до рождения сестры. Голубоглазого, похожего на него сына, Ваню, и вспомнил Иван, когда высаживал из машины свою семью.

– Пойдемте в дом, стол накрыла, – Катя пошла впереди всех. Пять взрослых и двое детей стали жить под крышей дома Ремизовых.

Иван Михайлович очень любил новинки техники. Они приобретались им одним из первых в поселке. Так в первые дни после рождения дочери, он купил Але настоящую стиральную машину. Даже несмотря на то, что воду для нее надо было носить из колодца и греть на печи, это было большим облегчением женского труда. В доме у окошка стояла купленная им новенькая финская швейная машинка TIKKAKOSKI с ножным приводом, которая не простаивала, а работала регулярно и эффективно. Её кованные с затейливым узором ножки красиво выглядывали из-под связанной матерью Ивана скатерти, которая покрывала этот небольшой столик. На нем теперь еще и пеленать дочку в первый месяц можно!

Аля, в свою очередь, во всем поддерживала мужа. У Ивана с братом Сергеем были выходы на охоту. Любимое занятие покопаться в машине вечерами ею не осуждалось. Изредка приходили гости – друзья Ивана. Приезжали из Беларуси родственники Алевтины. В огороде трудились вместе. В семье все было тихо и мирно.

Имя Марине дал Саша. Семилетнему мальчишке совсем не понятно было, что делать с этой вдруг появившейся сестрой. Соседский Валерка его «просветил», сказав, что раз у матери вырос живот, то «она кого-то скоро родит».

– Сынок, скоро у тебя кто-нибудь появится! Или братик, или сестренка… – пыталась подготовить его Алевтина.

– Не появится, а ты родишь его – лукаво вещал он из-за занавески, сидя с деревянным пароходом, купленным отцом накануне. Саша надеялся, что это будет мальчик, с которым можно будет играть и ходить за грибами. А тут…

– Раз уж девчонка, то только Маринка – у нас в улице ни одной Маринки нет! – упрямо твердил он отцу и матери. На уговоры родителей дать другое имя сестре, Сашка категорически не соглашался!

– Саша, столько имен! Ирина, Валентина, Софья, Надежда… – пытались они уговорить сына.

– Только Марина! – твердил Саша. Родители развели руками и зарегистрировали в Поселковом Совете дочку под именем Марина.

Кроватку с металлической сеткой для сестры Саши, Иван поставил у печки, там было теплее. Кровать родителей поставили рядом у окна. Между окон столик с телевизором и комод с зеркалом. Сашина же кровать теперь разместилась у шкафа, стоящего поперек комнаты. За этой условной перегородкой приютился столик у окна с тремя венскими стульями – столовая. Вдоль стены стоял диван, на котором раньше спали Сашины няни (деревенские девчонки). Теперь сюда должна была приехать девочка пятнадцати лет, Оля. Няня для Марины жила в деревне Аксинино. По уговору с Иваном и Алевтиной, няни питались вместе с ними. Их одевали в течение года полностью, и устраивали работать на фабрику (всем работы не хватало, надо было дождаться этого желанного места). В совхоз, идти трудится на земле, деревенским девчонкам, уставшим от своих хозяйств, не очень хотелось. Платили там совсем мало, а порою, и паспорт хранился у председателя в шкафу. В некоторых деревнях их даже просто не выдавали при достижении шестнадцатилетнего возраста, исключительно одним парням, идущим на воинскую службу. Никуда не уедешь без документов, только, если повезет, попасть в доярки на ферму, где заработки были больше, но и они зависели от надоев. Другое дело, если поступить работать на фабрику или учиться на профессию в рабочем поселке. Тогда и паспорт в руках и свобода передвижения. Платили своим няням Иван с Алей и небольшие деньги. Такие условия считались в эти годы очень хорошими. Детям приглашали нянь только из знакомых семей. Вот так и зажили они, уже вчетвером.