Валентина Путилина – Сестра Груня (страница 16)
ПЕТРАНА
Лошади чуть замедлили ход и устало поднялись на пригорок, откуда открывалось большое кукурузное поле. Проехали его и очутились меж двух холмов, в маленьком посёлке. И сразу их санитарную повозку окружили местные жители. Они улыбались и что-то громко говорили. Оказалось, приглашают в гости. Да так настойчиво и сердечно, что нельзя было не откликнуться на приглашение.
— Давайте остановимся, — решила старшая сестра. — Ведь от всей души просят. Зачем обижать людей?
К Груне подбежала девочка лет девяти, протянула цветок и быстро сказала что-то.
— Детка, милая, как тебя зовут? — спросила она маленькую болгарку и погладила по голове.
Девочка взглянула на неё преданными глазами, силясь понять, и огорчённо произнесла:
— Не разбирам те, не разбирам, — и прижалась к ней.
Высокий седой старик наклонился к девочке и повторил ей по-болгарски Грунин вопрос:
— Как се назваш?
Девочка вся засветилась улыбкой и крикнула:
— Петрана! Огнянова Петрана! — Показала на старика: — Дядо Бойчо Огнянов. — И, уже совсем осмелев, сказала, подбежав к молодой женщине: — Мама. Димитрица.
— А меня Груня зовут, — сказала Груня.
— Груня! Груня! — нестройно повторили рядом.
Все кругом старались говорить как можно понятней: аккуратно подбирали слова, по многу раз толковали одно и то же. И Груня не заметила, как исчезли её подруги и ездовой Тимофеич.
— Где они? — растерянно оглядываясь, спросила она.
Ей показывали руками: там, мол, там. Она поняла, что их увели к себе домой соседи.
Петрана крепко взяла Груню за руку и настойчиво потянула к своему дому. Сама раскраснелась, глаза горят, тёмные волосы раскинулись по плечам красивыми локонами. «Какая пригожая», — залюбовалась девочкой Груня.
— Молим те, молим, — повторяла приглашение и мать Петраны.
— Много те молим! — просили её в дом все.
Она сразу поняла, чего хотят от неё. «Молим», конечно, значит «просим», а «те» — и в Матрёновке говорят так. И уже без перевода понятно слово «много». Петрана с гордым и счастливым видом повела гостью к дому. Красивый дворик, сад, в доме чистота. В углу рядом с иконами стояло небольших размеров знамя с золотым львом. Под такими знамёнами отряды болгарских повстанцев вели борьбу за освобождение от турецкого ига.
На столе в одно мгновение появились незнакомые Груне блюда: банница — слоёный пирог с брынзой, фаршированный перец, кукурузный хлеб, баклажанная икра. На закуску персики, дыня, сливы, виноград.
— Ешь, ешь, — угощают Груню все. И вперемежку с русскими словами — их немного знает дед Петраны — объясняют: — Хороший нынче урожай, давно не было такого.
— Добре́, добре́,— согласно подтверждают за столом. И вновь в один голос начали ей что-то втолковывать.
Рядом сидит Петрана, глаз не спускает с гостьи из России. Груня и сама не знает, отчего так, но вдруг она начала улавливать значение непонятных слов. Будто знала их раньше и забыла, а вот теперь вспомнила наконец.
— Разбираш ли ме? — допытывалась хозяйка, которая пыталась объяснить, как жилось им под властью турок.
— Разбирам, разбирам, — уверяла по-болгарски Груня. — Аз разбирам.
Оно и не сложно было разобрать. Скажут «турчин», и на лице ужас и ненависть, сразу понятно — про турок разговор. Скажут «русин», «рускиня», «дядо Ваньо» — и на лице улыбка. Как же этого не разобрать! А слово «аз» слышала ещё в Петергофском госпитале от Недялки — что значит «я».
«Сгинуло лихо? Сгинуло! Дядо Ваньо пришёл! Свобода!» — нужен ли здесь перевод? Только вслушивайся. Настраивайся сердцем и умом, чтобы услышать. И Груня трепетно вслушивается, впитывает смысл слов, их звучание и вознаграждается за это. Как старые знакомцы предстают перед ней болгарские слова, только в непривычной для них одежде. Даже странно, как можно было их не узнать с самого начала.
— Разбирам! Разбирам! — восклицает она, счастливая тем, что почти всё понимает. И как после встречи с учительницей из Севска, с тёткой Устиньей, Добрым человеком, подумала: «Господи, какие же хорошие люди! Век бы не расставалась с ними!»
А всех милее ей девочка Петрана. Ласковая и добрая, совсем как младшая сестрёнка Анюта. Но внешне такие непохожие: Анюта голубоглазая, беленькая, как ромашка, и спокойная, а Петрана быстрая, в глазах огоньки горят. Только улыбаются обе девочки одинаково ласково. Все цветы алые, все дети милые, и русские и болгарские.
Вынула своё драгоценное зеркальце, Егоров подарок, и отдала Петране. На долгую память.
Быстро пролетело время в гостях, пора в путь. И так позволили себе поблажку, почти час гостевали. Придётся нагонять время в дороге.
Опять у дома собрался народ. К Груне подошла старушка в чёрном платке и быстро что-то проговорила. Понятными были лишь слова: «Добре госпожице». Зато без слов всё было ясно, когда старушка погладила её по лицу и поцеловала в румяную щёку.
Подвода тронулась.
— Спасибо! Живите долго и счастливо! — громко крикнула на прощанье Вера.
Её слова подхватили мальчишки и, прыгая, повторяли на все лады:
— Живите долго и счастливо! Долго! Счастливо! — И бежали вслед до края посёлка, поднимая облака пыли.
РУССКИЕ СОЛДАТЫ
Чем ближе к Горному Дубняку, тем оживлённей становилось на дороге движенье. На сильных конях проскакал отряд кавалеристов. Лишь пыль взвилась над дорогой. Медленно двигалась артиллерия. Пушки на дубовых колёсах, обитых железом, на стволах ярко выделяются клейма — в них город Санкт-Петербург. Вот откуда прикатили!
Из-за поворота вышли солдаты в тёмных мундирах и тёмных фуражках. За спиной тяжело нагруженные ранцы, на плече ружьё. Вид усталый: много вёрст отшагали. Впереди офицер с длинной саблей. Он вдруг скомандовал:
— Запевай!
Запевала, лихо сдвинув на затылок фуражку, начал с ходу:
Все подхватили, мигом приободрившись, любимую солдатскую песню. Тимофеич остановил повозку и хотя негромко, но с азартом начал выговаривать знакомые с давних времён слова про Петра Первого:
На лице Тимофеича мелькнула улыбка. Вспомнился вдруг случай со знакомым солдатом-артиллеристом. Тоже дело было славное, только не под Полтавой, а под Плевной. Не выдержал, стал рассказывать своим попутчицам, как в бою оказался артиллерист один перед турками со своей пушкой. Другой человек на его месте оробел бы, а он — куда там! Головы не потерял. Сам себе подавал команды, сам подносил снаряды, сам пушку заряжал. И всё у него выходило ловко, как-то весело. Держался наш бравый артиллерист, пока не стало чем отбиваться. Тогда только покинул вал.
— Чем не герой? Герой! — похвалил Тимофеич отчаянного храбреца и повторил с удовольствием слова из солдатской песни: — «Сам он пушку заряжал!»
Он не сердито прикрикнул на лошадей. Те побежали трусцой, а он пустился в рассужденья.
— Вот ты интересовалась, — обернулся он к Вере, — страшно ли в бою? Конечно, страшно. Но надо! И ты идёшь. А случиться всякое может, опять же надо надеяться, что тебе не дадут пропасть, коль что случится. Сам погибай, а товарища выручай — по такой заповеди и живём здесь. Расскажу я, коль охота слушать, ещё про один случай, летом, как раз было в горах, возле Бобровского ущелья. Отрядили наши разъезд наблюдать за турецкими постами. Ровным счётом выехало двенадцать человек. Ехали-ехали и очутились у пропасти. Повернули назад — а там засада! Турки стоят, поджидают. Картина сложилась отчаянная. Куда податься?.. «Марш! Марш! Коням шпоры!» — скомандовал унтер-офицер. Крепкие кони мигом перелетели через пропасть. Ускользнули от засады, вырвались! Вырвались — да не все! Одного солдата не досчитались.
Унтер-офицер, не раздумывая, перемахнул через пропасть, где сбились турки, и увидел нашего солдатика. Тот спешился, ружьё на изготовку, а вокруг — синие мундиры и красные фрески. Хотят турки взять русского солдата живьём.
«Держись!» — крикнул унтер-офицер, рубанул шашкой направо-налево, подхватил солдата и ускакал вместе с ним. Вслед полетели пули, да, видишь, ни одна не задела. Вот какие бывают случаи, — с гордостью закончил Тимофеич.
— Это подвиг! — восхищённо сказала Вера, она за всех вела разговор со словоохотливым ездовым. — Оба они герои.
— Я и говорю, — подхватил Тимофеич и задумался, перебирая в памяти разные случаи. С тех пор как он переправился через Дунай, многое довелось повидать, хлебнуть всякого лиха. Всему дал свою оценку. Одно, достойное, — возвысил, другое — осудил. И, отвечая своим мыслям, проговорил вслух: — Я вам, сестрицы, мог бы ещё и про солдата Степанова рассказать. Поучительный пример.
Но начал не сразу рассказ, чтоб пробудить больший интерес.
Закурив, тихим голосом стал подгонять лошадей, а когда те вновь сбавили шаг, заговорил:
— Это тут как раз под Плевной было, в начале августа. В бой пошла 19-я пехотная рота. (Груня заметила про себя: Тимофеич любит точность. Называет и время, когда что произошло, и номера частей.) Наши дрались отчаянно, — продолжал Тимофеич, — но перевес был на турецкой стороне. Мы несли большие потери. Было много раненых, ранили и солдата Степанова в голову и ноги.
Очнулся он поздней ночью. Луна светит, и тишина вокруг. Только слышит он конский топот — двое турок едут. Солдатик лёг на спину, притворился мёртвым. Турки соскочили с лошадей и стали обшаривать убитых, раненых же добивали. Один турок ударил Степанова в лицо ногой, проверить, может, живой. Солдатик наш сдержался, вытерпел страшную боль, не вскрикнул и глаз не открыл. Не пошевелился и в тот миг, когда стягивал с него, идол поганый, сапог с перешибленной ноги. А напоследок турок вновь ударил его. Всё выдержал Степанов. Откуда у него только силы брались!