Валентина Полянская – "На златом крыльце сидели..." Повесть (страница 2)
– Мы бидончик возьмём, поможем молоко донести.
Малинка была глупая корова. Всё время бодалась и лягалась, отцу приходилось ей «рога скручивать» – привязывать за рога, а то и стреноживать. Маме молоко Малинка отдавала, а вот с бабушкой их мир никак не брал: строптивая корова то башкой её своей боднёт, то лягнёт, то копытом ведро с молоком перевернёт. Бабуля осерчает, плюнет и уйдет – кому понравится всё время с синяками ходить. Набезобразничает Малинка, а потом мычит: вымя-то от молока распирает, вот-вот треснет. И чего было лягаться? Ну, точно глупая корова! Молока, правда, надаивали много – не донесёшь.
Не очень-то хотелось по жаре тащиться на дойку, но ведь кино нужно заслужить! Наверху, на сопке, их ждал сюрприз: ромашки наконец-то зацвели! Луг был усыпан белыми нарядными цветами с солнечным глазком. Свежестью и наивной чистотой задышала сопка.
Склон её был такой, что ребятня колобком-кувырком-колбаской докатывалась чуть не до самого озера, раскинувшегося вдоль подножия горы. Здесь можно и покупаться, и на лодке покататься. А в августе из воды вытягивали свои длинные шейки белые завораживающие взгляд изысканные кувшинки.
Друзья-подружки плескались на другом берегу, девчонкам тоже хотелось искупаться, но до детского пляжа далеко бежать, а у сопки глубоко и жутковато: вода тёмная, до дна не достать, вдруг кто за ногу схватит? Ну что ж, придётся сегодня обойтись без купания. Дела! Малинка вела себя смирно, видно, надоело с этим молоком по кустам таскаться. Нашли её аж в лесу, смородину объедала. Спасибо Малинке, Наталка с Иришкой тоже набили рты ягодой. От примерного поведения детей сердце мамы, конечно, растаяло:
– Ладно уж, идите!
Оттаранили домой молоко и – бегом на заставу!
Глава 5. Ингус
Как же они забыли! У Ингуса сегодня «школа», учится Ингус! «Ингусик, Ингусик,» – заискивающе сюсюкали девчонки и довольно робко гладили его по ушам – собака-то вон какая грозная. Когда они пришли, Ингус так рвал «нарушителя», что Коля не сразу его оттащил. Пёс снисходительно терпел приставания детей: ведь это были друзья его обожаемого хозяина. Собаки всегда чувствуют отношения между людьми. А умная собака никогда не обидит ребёнка – так им Коля говорил. Осмелевшие и ободрённые, они с Женькой уже обнимали Ингуса за шею, кормили кусками вяленого мяса – Коля дал. Как аккуратно пёс брал с их ладошек угощение! Девчонки чуть не визжали от восторга! Это тебе не Пират, готовый сожрать всё вместе с рукой. Гордость распирала малышню. Да, их Ингус был лучшим! Как распрямлённая пружина, только что мчался он за «шпионом», махом перепрыгивал заборчики, цепко шёл по бревну, а сейчас подает им лапу! И не важничает! Из разговоров пограничников они знали историю Ингуса. Пёс – из первого, «пробного» помёта молодой овчарки Альфы. Мамаша была неопытная, и её щенков ветеринар осматривал особенно тщательно. Ингус – четвёртый и самый маленький. Таких обычно «отправляют в брак» – объяснял Коля. Но щенок был шустрый и весёлый и так храбро карабкался по плюшевым тушкам своих собратьев к заветному соску, что смог завоевать симпатии инструкторов. Коля же сразу прикипел сердцем к этому малышу. Его служебный пёс Буран уже отработал своё, и скоро должно было наступить нелёгкое расставание. Пора думать о молодой смене. Всё свободное время Николай проводил с Ингусом, следил за его питанием, старался побольше бегать с подрастающим щенком, чтобы тот окреп. И пёс оправдал все его труды и ожидания. Вон какой красавец вымахал! Умнее и преданнее собаки Коля ещё не видел.
Глава 6. Кино
Кино! Наконец-то кино! Друзья-пограничники усадили девчонок в первом ряду. Дети непривычно молчали, впившись глазами в белый экран и открыв рты – приготовились смотреть. История была про любовь, но какая-то странная. Один дядя влюбился и женился на тёте, потом опять влюбился – уже в другую тётю. И тут вмешалась злая бабка и всё рассказала жене. Ох, как той не понравилось, что муж полюбил другую тётю! Захотела даже отравить её, бабка подсказала, как. Закончилось всё хорошо, дядя опять влюбился в первую тётю. Вот это и было непонятно: сколько ж можно влюбляться? Наталка, Иришка и Женька уселись на скамейку в беседке за заставой. Между девчонками разгорелся жаркий спор. Наталка, как старшая и авторитетная, заявила, что взрослым можно влюбляться – сколько хочешь. Но это же немыслимо! Бестолковые эти тёти – дяди. То любят, то не любят. Сами не знают, чего хотят. Вот у сестёр есть Олег и Дима – Коля – Петя и больше им никогда! никто не нужен. Жениться на своих друзьях они не будут – ещё чего! Но если ребята захотят жениться на ком-нибудь – пусть! Девчонки горестно упивались своим великодушием, внутри что-то скребло и щипало и им до слёз было жаль самих себя, но решение их было твердое. У Женьки тоже была симпатия – Валера. Если Олег, Дима – Коля – Петя были сибиряками, немногословными и серьёзными, то одессит Валера совсем другой – весёлый, очень умный, играл на гитаре, много шутил. Да, как пошутит-пошутит – стоишь перед всеми красный, как рак-дурак. «Невестушки пришли, красавицы пришли!» Поэтому сестры старались не попадаться Валере на глаза. А Женька – только подумать – жениться хочет на нём! Споры их прервал отец. Он приходил к дяде Илье, Женькиному отцу, по какому-то делу. Мама ждёт на ужин! Папа подхватил Иришку, усадил на плечи, – вот ещё, как маленькую! Взял Наталку за руку. До – мой!
Глава 7. Взрослые посиделки
Солнце было ещё невысоко, сёстры смотрели сны, а Анарсентьевна уже пришла с пирогом, и с каким! С любимым, рыбным! И когда успевает она со своими пирогами, не спит по ночам, что ли?
Девчонки тоже пытались не спать. Это когда отец с путины (рыбалка так называлась) возвращался, или просто зарплату получал и в доме был праздник. Собиралась родня, соседи. Пили-ели, детей конфетами одаривали. Наконец, взрослые отваливались от стола, отец брал гармошку: «И-эх! Барыня, барыня, сударыня-барыня!» Ребятишки кружились, приседали, размахивали руками – танцевали, воображая себя «барынями». Под «Цыганочку» усердно пыхтели и топали, под матросское «Яблочко» – подскакивали и по – морскому «плавали» руками. Танцы сменялись песнями: «Край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой?» – затягивали сёстры. Но взрослые уже сами хотели петь и плясать. Девчонки благоразумно прятались под стол, стаскивали туда пару подушек, котёнка, тряпочки и погружались в свой мирок, порой отвлекаясь от игры жалобной песней в исполнении мамы с Серафимой – «…Кого ждала, кого любила я, уж не догонишь, не вернёшь…» Малышня тоже до слёз переживала за эту несчастную любовь. На слишком резвые пляски «в присядку» смотрели с опаской. Того и гляди, как бы эта «присядка» к ним под стол не завалилась. Танцы сменялись опять застольем, песнями и долгими разговорами, которые малышки слушали вполуха.
Все эти истории они слышали не раз. Страсти начинали закипать, когда женщины вспоминали их долгую дорогу на Курилы. Завербованным – так называли переселенцев – выделили теплушки. Вот и катили они – целый состав теплушек – к Великому Океану, с запада на восток, к самому краю большой страны – крайнее некуда! Дорога заняла целый месяц. Мужчины играли в карты, женщины опекали детей и готовили нехитрое варево на печках-буржуйках. На станциях иногда стояли по несколько суток. Вот на одной из таких станций папа с дядей Аркадием и ушли за кипятком. Пока они ходили, состав отправился дальше – никаким расписаниям он не подчинялся. Мама с Фимой в рёв – отец потерялся. Понятно, что ходили мужики не за кипятком, а спирт искали. Через сутки объявились: догнали на каком-то литерном. Наталка знала и помнила эту историю, а в памяти Иришки осталось только одно: вагон, папа – мама – сестра – Серафима (брат ещё не родился) и она сама на горшке как на троне. Так на этом горшке и въехала Иришка в новую курильскую жизнь.
От взрывоопасных тем со взаимными обвинениями и оправданиями взрослые переходили к колхозным делам, к путине. Дело это для переселенцев было новое, приходилось учиться на ходу. За рыбой гоняться не надо, её всегда полно, особенно когда идёт на нерест. Речки не просто кишели от горбуши, кеты или корюшки, они кипели, причём вода куда-то исчезала, всё русло было заполнено тёмными спинками.
А где-то за неделю до массового хода появлялись гонцы. Это были самцы, сильные и отчаянные. В лунную ночь с моста можно было наблюдать, как в устье реки, разрезая высокими плавниками тёмную, маслянистую гладь полного прилива, входят гонцы. Тихо, незаметно, как настоящие разведчики, самцы подплывают к мостику… Ну, кто ж из пацанов откажет себе в удовольствии швырнуть в них камнем? Горбуша испуганно шарахается и на огромной скорости несётся вверх, к заветному нерестилищу, где когда-то появилась на свет. Всё, ура! Рыба пошла! Но в речке ловить её нельзя: кто тогда родит мальков? И мужчины на своих утлых кунгасах уходят работать в море, вернее, в океан.
Теперь все разговоры в посёлке крутятся вокруг погоды. Будет штиль – обеспечен колхозникам хороший улов и заработок, будет шторм или, того хуже, ураган – просидят рыбаки на берегу и останутся ни с чем: путина проходит быстро, только успевай лови. Определял же погоду ветер. Если он дул со стороны материка – очень хорошо! Светило солнце, море серебрилось, мягко шуршало, катая гальку туда-сюда. Но если задувало с океанской стороны – всё, жди ненастья. Эта парочка, океан и ветер, сначала вроде как шалила: ветерок веселился, играя белыми волнами-барашками; увлекшись игрой, он крепчал и постепенно всё больше злился – гнал уже не только волны, но и дождевые тучи. И вот уже, рассвирепев, хлестал размашисто брызгами, раскачивал пучину. Начинался шторм. И уже не волны, а огромные валы с грохотом обрушивались на берег. Дождь яростно долбил крыши, ветер трепал деревья, выл, свистел так, что приходилось кричать, чтоб тебя услышали. Разбушевавшаяся стихия вселяла в душу тревогу, а ночью было просто страшно: островок их такой маленький, вдруг океан его проглотит?! Видно, поэтому рыбаки с морем старались дружить, угадать его настроение. Каждый в душе молился, чтобы буря не тронула их – маленьких и беспомощных человечков.