Валентина Осколкова – Дверь Ноября (страница 8)
Взлетев по лестнице на третий этаж, Янка отдышалась, пытаясь проглотить выскакивающее сердце – её сердце, целенькое, здоровое, колотящееся в горле, – и сунула ключ в замок. Два оборота, вынуть, надавить на ручку…
Вот ярко светит лампа, на кухне шумит электрочайник, слышится чей-то голос… телевизор?
Вот стоят под вешалкой мужские лакированные ботинки.
Вот мама, выглянувшая из кухни – не одна! – смущённо представляет:
– Лер, это Яна. Яныч, это Лера, он…
Янка не успела разглядеть его лицо. Только щёлкнуло в мозгу: «Лера – Валера – Валерий», – и вот уже Янка несётся вниз по лестнице, а в наушниках стучит сердце.
«Несправедливо! Мам, так несправедливо! А я? А папа? Ну и что, что он…»
У подъезда сидел, уткнувшись носом в журнал, давешний мужчина. Янка его не заметила бы, не запнись о ноги, – но удержалась, мазанула взглядом, слабо удивилась и бросилась дальше.
– Яна! – послышался оклик, когда она уже выскакивала из двора.
Последние сомнения –
Мужчина ждал
Янка бросилась во весь дух. Просто летела, утирая злые слёзы, вперёд, вперёд, прочь отсюда, как можно дальше от топота чужих шагов… Очнулась Янка только в том самом парке, куда клялась себе больше не заходить. Топота за спиной уже не было, и Янка перешла на шаг, всхлипывая, задыхаясь и мечтая провалиться сквозь землю. Куда угодно, хоть в Австралию…
В сердце, заставляя нелепо застыть с поднятой ногой, натянулась невидимая струна – до звона, до мелкой дрожи, а потом словно бы кто-то сказал: «Да оставь ты её, не маленькая. Погуляет и вернётся».
И мамин голос будто бы ответил: «Но… Да, конечно, Лер».
Янка напряглась – и шагнула вслепую вперёд, сквозь… что-то. Струна лопнула, рыбка обожгла грудь, мир с оглушительным треском раскололся, стало светлее…
Серая тень обогнала Янку бесшумно. Знакомая собака встала на пути, перегораживая проход – попробуй обойти такую махину.
– Пусти, – прошептала Янка, останавливаясь. – Я кому сказала! Фу! Сидеть! Пусти!
Никакой реакции. Взгляд собаки – глаза в глаза – показался откровенно насмешливым… и внимательным. Только тут Янка вспомнила, почему же собака ей знакома.
Это был пёс Лены.
Янка огляделась… зажмурилась, вслух досчитала до семи и снова открыла глаза.
Улица, собранная из разномастных заброшенных домов, никуда не делась. В ближайшем пыльном окне отражалось крохотное красное солнце, зависшее над самым горизонтом – настолько тусклое и маленькое, что не разгоняло густые синие сумерки.
– Мамочки… – Одной рукой накрыв спрятанную под толстовкой рыбку, а другой вытаскивая из ушей бесполезные наушники, Янка тщетно пыталась рассказать себе, что опять неудачно заснула.
– Заткнись, – шёпотом сказала ему Янка.
Но голос и сам уже довольно замолчал, зная: возразить ей нечего. Из ловушки мёртвого города выхода нет.
– Некоторые галлюцинации бывают чересчур убедительными… – пробормотала Янка, пытаясь отойти в сторону, но пёс не дал. Ему для этого даже не нужно было сдвигаться с места – так, качнуться достаточно.
Несколько секунд они стояли неподвижно, но эту игру в гляделки Янка проиграла с треском.
– Хоро-оший пёсик, – пробормотала она. – Или ты собачка?
Впрочем, хватило одного взгляда, чтобы понять: в природе этого громадного пса с почти медвежьей мордой было отнюдь не нянченье щенков.
Немигающий взгляд тёмных глаз гипнотизировал. На очередном «п-пусти, хороший пёсик» пёс многозначительно приподнял верхнюю губу, демонстрируя набор прекрасных белоснежных клыков, и Янка заткнулась.
«Мамочки… Нет, соберись, Ян, соберись, Офелия, ну пожалуйста, кто-нибудь, спасите меня, мамочки… надо бежать… холодно… Соберись, ради Бога!»
Пёс одним шагом преодолел разделяющее их расстояние, заставляя прижаться спиной к стене, и внутренний монолог сорвался в беспомощное подвывание.
А пёс спокойно уселся, не сводя взгляда с Янки… и с невидимой под толстовкой рыбки.
Когда мысленная паника достигла своего пика и мир вокруг словно зазвенел от напряжения, Янка запустила руку за ворот, сжала рыбку так, что горячий металл до боли впился в кожу… и с ошарашившей её саму твёрдостью решила: выждать, пока пёс отвлечётся, – и прыгать вбок, и бежать, бежать! Иначе напряжение разорвёт её в клочья куда раньше, чем это сделает пёс.
Низкое солнце рождало длинные-длинные неверные тени, и Янке показалось, что у пса тень не одна, а целых три, причём две куда меньше. Пёс, убедившись, что пленница стоит смирно, вдруг широко зевнул и улёгся белоснежной горой.
«Так, Ян… Соберись! Три, два…»
Перед глазами словно вспыхивают привычные надписи:
– Успел, – удовлетворённо сообщил знакомый голос, и чьи-то руки подхватили, не давая упасть.
«Это сон… Только сны могут так повторяться», – с облегчением поняла Янка.
С бело-серого капюшона задорно пялились вышитые глаза.
– Там… там… – Янка попыталась предупредить, что за ней гонится гигантский пёс, но Тот мягко потянул её за плечо вниз, заставляя присесть, а силы в его руках оказалось куда больше, чем представлялось Янке.
– Чш-ш, – выдохнул он, – всё хорошо. Я тебя сейчас выведу. Почему ты опять сюда провалилась, а?
– Я… – Янка запнулась, озираясь, но ни пёс, ни Лена так и не появились. А без доказательств рассказ про страшную собаку, непонятного мужика и парк выглядел невнятным и сомнительным.
– Ну, у тебя же, небось, родители, друзья, братья-сёстры есть? – Пацан откинул капюшон и уселся по-турецки прямо на мёрзлой земле.
Янка впервые сумела рассмотреть его лицо.
Лохматый, черноволосый – каким и запомнился. Вот только при свете стало ясно, что не такой уж он и малявка – если и младше Янки, то не сильно. Обманывали рост и порывистые движения, нелепая пижама и скрывающий лицо капюшон… А лицо у Тота оказалось взрослее.
А ещё у него были синие глаза. Невозможные – не голубые, не серые, густо-синие. Как у котят или новорождённых.
– Эй, – Тот пихнул Янку и тут же ухватил за плечо, не давай потерять равновесие. – Заснула?
– Нет, – пробормотала Янка, стряхивая наваждение. – Просто… нету у меня никого.
– Как так?! – ошарашенно моргнул Тот, болезненно напомнив этим Вика. – Ты бы тогда уже… Короче, не, не может быть. Не у тебя. Мама там, друзья, возлюбленный, всё такое?
– Мать есть, – согласилась Янка. – Только ей на меня плевать. У неё этот… служебный роман, во.
Воспоминание о Лере резануло по сердцу. Надо же, в памяти – ни лица, ни фигуры, ни даже одежды. Вообще ничего, не человек, а живое мамино предательство.
– А…
– Она меня одна воспитывает. И парня у меня… нет, – Янка поняла, что ещё один вопрос, и Тот получит за всё: за бесцеремонность, за таинственность, за Вика до кучи…
И за то, что где-то за поворотом затаился громадный белый пёс.
– Понял, понял, – сник парень, поднимая ладонь. – Ты так смотришь, будто укусишь сейчас.
– Что? – у Янки вырвался нервный смешок.
Тот демонстративно выдохнул и слитным движением вскочил на ноги, протягивая руку: