Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 68)
— Она приедет!
— Она приедет! — перебивая друг друга, быстро говорят они.
Чай накрывают на маленьком столике. Держа в руках чашки, присаживаются на диван.
— Ну, а теперь давайте поговорим об учёбе. Рассказывайте мне всё. С кем вы занимались, что проходили по курсу пятого класса? — спрашивает учитель.
Ребята начинают рассказывать. Сергей Николаевич достаёт учебники.
— Это прошли?.. А это? — перелистывая страницы учебника, спрашивает Сергей Николаевич. — Если выдержите по арифметике, то вам останется ещё русский язык, а по остальным предметам, может быть, Леонид Тимофеевич разрешит перевести вас условно.
— Мы ничего не боимся, кроме арифметики, — откровенно сознаются ребята.
— Мы боимся остаться на второй год, потому что ведь мы не лентяи какие-нибудь, — говорит Саша Булгаков.
— И ещё мы боимся разлучиться, — объясняет Мазин. — Вдруг кто-нибудь из нас останется!
— Да, вдруг кто-нибудь не выдержит, что мы тогда будем делать? — подхватывают ребята.
Сергей Николаевич откладывает учебники:
— Судя по всему, что вы мне сейчас рассказывали, я думаю, что вы должны выдержать. Ну, а если уж случится, что кто-нибудь окажется слабее других, то с этим надо будет мужественно примириться. Тем более, что никто не будет считать вас лодырями и лентяями. Бывает, что ученик остаётся по болезни, по не зависящим от него обстоятельствам. В данном случае причиной является война. Конечно, это будет для всех нас большая неприятность, но о разлуке тут говорить не приходится. Предположим, вас посадят в разные классы. Так разве настоящая дружба забывается? Друзья часто разлучаются на долгие годы, уезжают в другие города, и от этого их дружеские чувства нисколько не меняются. Если, конечно, это настоящая дружба! Ваша дружба сложилась за годы совместной учёбы, в тяжёлые дни она выросла и укрепилась. Так как же может быть, чтоб ваши отношения изменились только потому, что вы попадёте в разные классы! Я, например, за эти месяцы узнал короткую и случайную, но не менее крепкую фронтовую дружбу. Под вражеским огнём стояли мы с комсомольцем Васей у орудия. Стояли насмерть, плечом к плечу. Потом расстались… Но ни один из нас не забыл друг друга.
— Но в разных классах у нас будет всё разное… — попробовал ещё сказать Петя Русаков.
— А как же после окончания школы, когда вы разлетитесь в разные стороны? Неужели, расставаясь, вы скажете мне и своим товарищам: прощайте, теперь у нас будет всё разное, и мы забудем нашу школьную дружбу? — сказал Сергей Николаевич, пытливо вглядываясь в лица ребят.
— Нет, нет… никогда мы так не скажем… — смущённо засмеялись они, уверенные, что учитель шутит.
— Ну так вот, друзья мои, — с чувством сказал Сергей Николаевич, — я понимаю, что вам будет очень тяжело, если кто-нибудь останется, но надо глядеть на вещи серьёзно, по-взрослому. Во всех случаях жизни надо быть мужественными. Вы выдержали испытание мужества в борьбе с врагом, вы выдержали испытание мужества в труде и в учёбе — давайте выдержим его и в этом случае!
Ребята поглядели друг на друга. Глубокая печаль была на их лицах. Но печаль эта была уже тихая, умиротворённая словами учителя.
— Если так случится, мы будем иногда устраивать общие экскурсии, работать вместе в одних кружках… собираться здесь у меня, — добавил Сергей Николаевич и, поглядев на девочек, улыбнулся. — А кстати, я должен вам сказать, что, возможно, вообще будет раздельное обучение. Школа для мальчиков и отдельная школа для девочек.
— Для нас? Отдельная девочкина школа? — живо переспросила Лида и вдруг вскочила: — Слышишь, Нюра? Наша, девочкина, школа будет!
— Не очень задавайтесь! — сказал Мазин. — Наша, мальчиковая, тоже будет!
Сергей Николаевич засмеялся:
— Ну, а дружба как же?
— Мы всё равно будем дружить. Они нам как сёстры. Только, правда, это очень интересно: отдельные школы… — задумчиво сказал Васёк.
Ребята оживились, заспорили, но учитель прервал их:
— Это ещё впереди. А пока поговорим всё-таки о завтрашнем дне. Экзаменовать вас буду я.
— Ой, вы сами! — захлопала в ладоши Нюра.
— Сергей Николаевич, правда, правда? — допрашивали со всех сторон взволнованные ребята.
Сообщение учителя подбодрило и обрадовало их. Казалось, что одно присутствие Сергея Николаевича в классе придаст им завтра смелости.
— Мы даже и думать о таком счастье не могли! — говорил Сева Малютин.
Васёк крепко сжал руку учителя:
— Мы будем завтра стараться изо всех сил!
— Вот повезло нам! — крикнул Мазин.
— А ведь я всё такой же строгий, — улыбнулся Сергей Николаевич.
— Мы знаем, — сказал Одинцов. — Зато вы наш учитель, мы будем крепче держаться при вас.
Ребята вышли из дома учителя поздно.
Когда их голоса на улице затихли, Сергей Николаевич взял дневник и прошёл в комнату отца. Опустившись на узкую постель, он долго читал правдивую повесть жизни — о честности, о мужестве, о безмерной любви к Родине.
РЕШИТЕЛЬНЫЙ ЧАС
Васёк стоял у доски. За передними партами сидели его товарищи. В их лицах было напряжённое внимание, они сидели прямо, не шевелясь и не спуская глаз с Трубачёва. У окна за столом разместились учителя. Яркое осеннее солнце врывалось со двора, падало светлыми пятнами на крашеный пол и весёлыми зайчиками поблёскивало на тёмных очках Леонида Тимофеевича. Директор, откинувшись на спинку стула, внимательно наблюдал, как Трубачёв решает на доске задачу. Елена Александровна сидела сбоку, положив на стол тонкую руку и глядя мимо перед собой. На столе лежала кучка оставшихся билетов. Сергей Николаевич стоял у окна, наклонив набок голову, и, не отрывая взгляда, следил за каждой появляющейся на доске цифрой.
Васёк отвечал первым. Когда все уже заняли свои места и ребята вытянули билеты, Леонид Тимофеевич спросил:
— Ну, кто из вас хочет отвечать первым?
Васёк оглянулся на побледневшие лица товарищей и медленно поднялся:
— Позвольте мне…
Как всегда и везде, в самом трудном деле Васёк Трубачёв остался верен себе.
Сергей Николаевич кивнул головой. Васёк протянул свой билет учителю и подошёл к доске.
Вся школа знала, что в этот час Трубачёв и его товарищи держат экзамен. Около дома по дорожкам прохаживались бывшие одноклассники Васька.
— Его первого вызвали! — спрыгивая с пожарной лестницы, сообщил Лёня Белкин.
— Что ему дали? Какую задачу? — волновались ребята.
— Загляни ещё раз в окно. Решает или нет?
— Не надо, собьёте! Что вы делаете! — сердилась Надя Глушкова.
Но ребята осторожно подкрадывались к окнам.
В коридоре, около закрытой двери класса, безотлучно находились два недавних врага — Алёша Кудрявцев и Витя Матрос.
Прислонившись к стене стриженым затылком, Алёша глядел на потолок, крепко сдвинув тёмные брови. Витя Матрос беспокойно вертелся на месте, прикладывая ухо к двери, заглядывая в замочную скважину.
— Не надо, — шопотом останавливал его Кудрявцев, — тише!
Витя на минуту затихал. Он от всей души желал Трубачёву удачи и в то же время мечтал о том, что его бывший бригадир останется с ним в одном классе. Пережитые вместе волнения на стройке и мечта о море крепко связали старшего и младшего товарищей. Витя горячо и преданно полюбил Трубачёва. Васёк чем-то напоминал ему ушедшего на фронт брата… Витя ни за что не хотел расстаться с Трубачёвым и не мог допустить мысли, чтобы такой парень провалился на экзамене.
— Как по-твоему, выдержит? — то и дело спрашивал он Кудрявцева, приближая к нему лицо с чёрными, жарко блестевшими глазами.
Кудрявцев молча пожимал плечами. В классе стояла тишина.
Витя снова заглянул в замочную скважину.
— Стоит! — испуганно сказал он.
— Как стоит? Не решает? — встрепенулся Кудрявцев.
Васёк действительно стоял у доски в страшном затруднении. Он записывал на доске пример, но от волнения не мог вспомнить правила. Память вдруг изменила ему, всё смешалось в его голове. Рука с мелом задерживалась на каждой цифре, он мучительно оттягивал время.
— Скажи правило, — напомнил Леонид Тимофеевич.
Васёк посмотрел на доску, опустил мел.
Правило… Щёки его побелели, губы тихо шевельнулись. Правило…
В классе наступила гнетущая тишина. В расширенных глазах Лиды Зориной мелькнул испуг. Петя Русаков, забывшись, привстал на парте. Все лица вытянулись и застыли в томительном ожидании. Васёк не глядел на товарищей, но ему казалось, что он слышит в тишине, как громко и тревожно бьются их сердца.
— Трубачёв, дай объяснение на примере, — заметив его затруднение, сказал Сергей Николаевич.