Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 25)

— Тебе твои товарищи дороже родителей! Ты целые дни без толку гоняешь с ними по всему городу… Но я этого не оставлю так! Я не для того свою дочь воспитывала, чтобы она лодыря гоняла с какими-то приятелями.

— Это не какие-то… Ты не должна так говорить, мама!

Мать и дочь смотрели друг на друга холодными, враждебными глазами. Потом Нюра отвела взгляд и пошла к двери. Дел так много! Их накапливается всё больше и больше. Теперь они уже начинаются с самого раннего утра. Ведь все ребята на работе! Что понимает в этом мать!..

Возвращаясь поздно вечером, Нюра с замиранием сердца слышит всегда одно и то же восклицание:

— Наконец-то!..

И пока Нюра, снимая на ходу пальтишко, проскальзывает в комнату, мать, шумно дыша, идёт за ней, как грозный судья, имеющий право на угрозы, наказания и жалобы.

— В последний раз чтобы это было! И помни: если ты меня обманываешь… если все эти твои россказни, что ты ходишь в госпиталь, окажутся ложью… — Мать дробно стучит пальцем по столу, голос её повышается до крика: — Я к главврачу пойду! Я тебя не пожалею… Я целый день, как безумная, мечусь по дому и не знаю, где моя дочь… Да мало мы с отцом из-за тебя пережили, когда ты на этой самой Украине застряла! Мало я ночей не спала! Неблагодарная!

Мать бессильно опускается на стул, закрывая лицо руками; крупные слёзы просачиваются сквозь её пальцы.

— Неблагодарная ты! Вот останешься без матери, вспомнишь тогда всё.

Испуг и жалость охватывают Нюру. Она бросается к матери, пробует разнять её руки, прижимается к ним лицом:

— Мамочка, ведь я не одна, ведь все ребята так! И я ничего тебе не солгала — мы все работаем.

— Кто «все»? — грозно спрашивает мать. — Кто? Твой Трубачёв? Вот эта самая компания, которая и испортила тебя вконец! Где моя дочь? Я её не узнаю… То-то они сюда и глаз не кажут! Стыдно им… Я на тебя все силы положила. Но ты готова на первых встречных променять родителей. Бессовестная! Тебе никого не жалко!

Нюра уже не слушает, как со слезами и возмущением упрекает её мать, — она всё равно не в состоянии доказать свою правоту.

Поздно ночью, когда приходит с завода отец, в комнате родителей затевается тяжёлый спор.

Нюра лежит на кровати, смотрит в темноту открытыми глазами и жадно ловит каждое слово отца.

Что делать? Как быть? Может быть, папа поймёт её?

Папа всё время на заводе с людьми, он понимает, что каждый должен сейчас работать изо всех сил…

Отец встаёт очень рано; мать, измученная ссорами с дочерью, ещё спит. Нюра в одной рубашонке выбегает в переднюю, бросается к отцу:

— Папа, подожди! Поговори со мной!

— Нюрочка, дружочек, что же тут говорить? Пожалей маму, доченька… Всем трудно, и ей трудно. Война… Пойми это, Нюрочка. Ты ведь уже не маленькая… Мы все с головой ушли в работу. Иначе нельзя. А маму надо жалеть. Мама у нас больная, она за тебя все глаза выплакала. Это надо понимать, доченька. — Отец гладит Нюру по голове, смотрит на неё расстроенными, умоляющими глазами. — До войны я жил для семьи — для тебя, для мамы, а теперь у меня так много дела, я прихожу только на несколько часов домой. Ты ведь большая девочка, Нюра, ты пионерка. Ты должна понять, что у каждого из нас есть долг перед страной… высокий долг… — Отец бессильно оглядывается, ищет убедительных слов. — Вот если бы был твой вожатый — он там с вами умеет разговаривать, — он тебе объяснил бы. А я вот спешу сейчас… — Отец набрасывает пальто, бегло целует дочь. — Пожалей же папу, доченька… Будь хорошей девочкой, не волнуй маму, не затрудняй собой жизнь взрослых. Я не могу сейчас разбирать ваши ссоры, я должен работать, я не могу иначе… — бормочет отец на ходу.

— Папа, папа… я тоже не могу иначе! — беспомощно рыдает Нюра и ловит руки отца, чтобы удержать его, чтобы рассказать ему, что в её маленькой жизни есть свои обязанности перед Родиной.

На плач Нюры выходит из спальни мать. Девочка выпускает руки отца и убегает к себе. Некому, некому рассказать, не с кем поделиться своим горем… Если бы поговорить об этом с Лидой, с товарищами! Но Нюра скрытная. Ей стыдно за родителей, ей не хочется, чтобы кто-нибудь обвинил её мать. Она даже никогда не зовёт никого к себе в дом — стесняется матери. Мать может начать упрекать, сердиться, выговаривать. Разве в такой дом можно прийти товарищам? И Нюра молчит, затаив своё горе.

Дома она старается помогать матери. По утрам молча берёт карточки и идёт в булочную за хлебом. Она всегда ходит за хлебом в эту булочную, что на углу. Коля Одинцов тоже прикрепил там свои карточки, хотя эта булочная далеко от его дома.

Коля видит Нюру ещё издали. Он занимает для неё очередь и берёт сто граммов румяных, поджаристых сухарей. Коля старается не смотреть на распухшие от слёз глаза подруги и, когда она выходит из булочной, неловко суёт ей в руку свои сухари:

— Бери!.. Ну что ты ещё… бери!

— Да нет, я не хочу! Лучше бабушке отнеси, — слабо возражает Нюра.

— Да бери, откусывай! Я для бабушки белого хлеба взял, — уговаривает Одинцов.

Они идут по улице, похрустывая сухарями. Заплаканные глаза Нюры тревожат её товарища, но он не смеет спросить, почему она плакала. Ведь Нюра всё скрывает. А зачем скрывать? Ведь и Коля и все товарищи давно видят, что у неё дома как-то неладно. Недавно они все напали на Лиду: «Почему ты не спросишь? Ведь ты же её подруга!» — «Я спрашивала… я двадцать раз спрашивала, но она не хочет, чтобы я знала. И вы меня не упрекайте! Я сама не знаю, что делать!» Лида сильно рассердилась на них за упрёки.

— Мне скоро придётся после обеда дядю Егора Ивановича на электризацию водить, — думая о своём, устало говорит Нюра.

— Давай вместо тебя я буду! — быстро предлагает Одинцов.

— Нельзя. Он со мной хочет. У него дома дочка такая же, вот он всё со мной дружит.

— Нюра, — осторожно говорит Одинцов, — может, на тебя мама сердится за что-нибудь? Ты скажи нам… Может, тебе нельзя так часто из дому уходить?

Нюра молчит, и Одинцов сам пугается своего вопроса. Но уже всё равно — начал так начал.

— Нюра, мы ведь все товарищи, ничего друг от друга не скрываем… Ты только скажи нам, может мы к твоей маме пойдём, поговорим с ней… Может, Севе пойти или Трубачёву?

Нюра сразу настораживается:

— Нет, что ты! У меня… ничего особенного… Просто мама нервная — она не любит, когда я ухожу.

— Взрослые, конечно, все нервные, — бормочет Коля.

Но Нюра неожиданно твёрдо говорит:

— Но ты не беспокойся, я всё равно буду уходить. Надо так надо. Помнишь, как в походе мы подошли к холодной, глубокой речке и все испугались, что придётся её вброд переходить, а Валя сняла тапочки и так просто сказала: «Надо так надо»? Помнишь?

Одинцов не помнит, но из уважения к памяти подруги грустно кивает головой.

— Вот и я так теперь буду. Надо так надо! — говорит Нюра.

— Трудно тебе всё-таки с родителями, — опять начинает Одинцов.

Но Нюра, готовая защищать свою семью, смотрит на него насторожённо и сухо. Коля в смущении надкусывает последний сухарь и протягивает его Нюре.

— Ты не думай, я ничего не говорю… Вот, возьми ещё сухарь, я нечаянно надкусил… Может, брезгаешь?

— Ой, как не стыдно! — вспыхивает Нюра и в доказательство поспешно засовывает в рот сухарь. Сухарь с хрустом разламывается пополам под её крепкими зубами.

— Вот как раз! На тебе половину! — радуется Нюра.

— Здорово сломался — точка в точку пополам! — с особым удовольствием похрустывая своей половинкой, замечает Коля.

Обоим становится беспричинно смешно и весело. И до самого дома, пока рядом с Нюрой идёт её друг и товарищ, она не вспоминает больше о тяжёлой размолвке с матерью.

Глава 29

ШКОЛА №2

Бывший пустырь привлекал внимание всех жителей маленького городка. «Школа №2» — читали они объявление на приземистом столбике, вбитом в землю на том месте, где предполагался въезд в будущую аллею. Люди останавливались и с любопытством глядели на широкий двор, на большой дом, опоясанный вокруг лесами.

На крыше звонко отстукивал молоток кровельщика, плотники вставляли рамы, а по двору с тачками, носилками и лопатами пробегали школьники. Мокрые загорелые спины мальчишек жарко блестели на солнце; повязанные платочками головы девочек, как разноцветные маки, мелькали на пустыре. Двор был уже убран, яма с мусором аккуратно засыпана и сравнена с землёй, освобождённая от щебня трава поднялась, и в ней зацвели жёлтые и синие цветики иван-да-марьи, зелёные калачики и мелкая ромашка.

— Давай, давай! Принимай! — слышался крик рабочих.

Доски и рамы поднимали на второй этаж на верёвках. Упираясь крепкими ногами в землю, ребята держали железную лестницу, подавали инструменты.

— Эй, ребята, кто там из вас половчее, подай сюда плоскогубцы! — доносился с крыши голос кровельщика.

— Есть подать плоскогубцы!

Опережая товарищей, мальчуган в полосатой тельняшке бросался к лестнице и, поплевав на ладони, быстро, как обезьяна, карабкался наверх. Чёрные ленточки его бескозырки развевались в воздухе, и через мгновенье задорный голос слышался уже на крыше:

— Приказ выполнен! Есть спускаться обратно!

Ленты бескозырки снова развевались в воздухе, и мальчуган прыгал на землю.

Заслышав гудок машины, ребята с торжествующими криками выбегали на улицу, прибирая по пути брошенные доски и обрезки железа:

— Везут! Везут!

— Отойдите, граждане! Посторонитесь!