Валентина Осеева – Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга третья (страница 15)
Васёк сел на стул и, уронив на колени шапку, глубоко задумался. Жизнь стала похожа на большого колючего ежа — с какой стороны ни коснёшься, всё колется. Когда приходило письмо от отца, Васёк радовался ему и, глядя на знакомый почерк, думал: жив. Когда же начинал высчитывать, сколько времени шло письмо, радость снова сменялась беспокойством: тогда был жив, а что-то теперь?
Прошло несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз на вокзале обнимал отца, а всего, что пережито за это время, хватило бы на годы… Сколько хороших людей было с ним рядом! Он слышал их голоса, видел дорогие лица, всей душой тянулся к ним и горько оплакивал тех, кого уже не было в живых.
Но человек не проходит бесследно — каждый из тех, кого он знал и любил, оставил в его душе глубокий след и живую память. Так ушли из его жизни далёкие украинские друзья, ушёл Сергей Николаевич, Митя. Ушёл голубоглазый географ Костя… И ещё не успокоилось сердце, как вслед за Костей ушла Таня. Куда она ушла?
Поздней ночью сонного подняла его с кровати тётя Дуня и тихо шепнула:
— Таня уходит… Простись, Васёк!
Васёк вскочил, протирая глаза. Таня стояла перед ним в шинели, крепко стянутой ремённым поясом, из-под новенькой пилотки блестели её карие золотистые глаза.
— Таня! Куда ты? Таня!.. — Васёк обхватил руками её жёсткую шинель. — Куда ты? Куда? — бессвязно спрашивал он, уже угадывая сердцем ответ.
Таня знала и любила его мать, его отца. Она жила с ними, она хранила вместе с Васьком память о счастливых днях его детства. А теперь она стояла рядом, в шинели и пилотке.
Ваську казалось, что он уже видит связку гранат за её поясом, Ему представились непроходимые тропы в глухом, незнакомом лесу. Он вдруг понял, куда она идёт, и душа его смирилась…
Они сидели долго без слов. Потом Таня, как бывало раньше, уложила его в кровать, крепко укутала одеялом:
— Поклонись отцу, Васёк… Родные вы мне… Вот возьми от меня на память.
Она вынула из кармана мягкий, пушистый свёрток. Развязала зубами узелок, положила на одеяло толстую девичью косу… И ушла…
В его сердце прибавилась новая тревога, новая боль — человек не уходит бесследно.
Недавно здесь жил Саша. Они вместе возвращались из госпиталя, вместе учили уроки и, засыпая, делились друг с другом всеми своими горестями. Чтобы не мешать им, тётя Дуня переселилась в маленькую комнатку, где раньше жила Таня. И мальчики допоздна засиживались вдвоём, в дружеской откровенности облегчая свою тревогу, утешая друг друга и мечтая вместе о возвращении родных. Теперь Саша ушёл… Маленькая квартирка опустела… Милый, заботливый Саша как будто унёс с собой тёплый уют их дома. Он так умело и хлопотливо прибирал комнату, заставлял Васька мыть посуду; они вместе варили суп и к приходу тёти Дуни подогревали чайник. Саша всегда знал, что кому нужно, и трогательно заботился обо всех. Когда они оба вечером возвращались домой, он не ложился спать, поджидая тётю Дуню.
— Ты знаешь, она за день так натопчется, что по ночам стонет, — озабоченно говорил он. — У неё болят ноги. Надо ставить их в таз с горячей водой, это очень помогает.
И, убедив тётю Дуню опустить ноги в таз с водой, он радовался, когда она, вздыхая, говорила:
— А ведь и правда помогает, Сашенька. Спасибо тебе, деточка моя!
У Саши набралось здесь столько дел, что, торопясь к своим, он никак не мог уйти и всё поучал Васька:
— Ты комнату утром прибирай. И посуду мой, как только поешь. А придёшь вечером — и сразу ставь воду. Тёте Дуне трудно, она уже старенькая… И вот ещё что, Васёк, — Саша понижал голос: — ты заглядывай в её комнатку перед сном. Она всё шьёт что-то и засыпает сидя. Надо тихонько разбудить её и свет погасить, а то, знаешь, мало ли что…
Васёк удивлялся:
— Да откуда ты знаешь, что она засыпает?
— Да я её будил не раз. Ты не забывай этого, Васёк!
В последний вечер перед приездом Сашиных родных мальчики долго не ложились. Тётя Дуня тоже сидела с ними и часто вздыхала.
— Заскучает теперь мой-то, — сказала она, поглядывая на Васька, и тихо, не желая обидеть племянника, добавила: — И мне, старухе, без тебя, Сашенька, скучно будет.
— Я буду приходить к вам. Мы с Васьком никогда не разлучимся, — утешал её Саша.
— Жизнь большая — ан и разлучитесь. Кончите школу, разбредётесь кто куда… А кем же ты будешь, Сашенька? Какую профессию себе мечтаешь, сердечный такой?
— Я? — Саша густо покраснел, смутился. — Я учителем буду. Если, конечно, смогу… если примут меня!
— Учителем?
— Конечно! Я бы хотел… А если не примут меня, тогда уж… — Чёрные глаза Саши сделались грустными, он легонько пожал плечами. — Тогда уж хоть на учёного какого-нибудь выйду…
— На учёного? — Васёк громко расхохотался. — Чудак! «Хоть на учёного»… Так ведь учёным потруднее стать, чем учителем!
Тётя Дуня тоже улыбнулась:
— Что это ты, Сашенька, учёного к учителю приравнял?
— Я и не приравнял! Вовсе не приравнял! Учёным каждый может быть. Для этого только книги и голова нужна. Учись, учись — и будешь! А вот учителем — это не каждый. Ведь учитель живых людей растит. Ему надо быть таким, чтобы всё понимать, надо быть справедливым — и наказывать зря нельзя, и прощать нельзя зря… Ну, мало ли чего надо, чтоб быть учителем! Разве это легко из какого-нибудь плохого человека сделать хорошего? А у него сколько в классе людей сидит — не все ведь хорошие бывают. Нет, я знаю, что говорю! Я об этом часто думаю! — горячо сказал Саша. — Ну что ты смеёшься, Васёк?
— Ха-ха-ха! «Хоть на учёного»… Вот так Сашка! — хохотал Васёк.
Но тётя Дуня уже не смеялась.
— Не знаю, кем будешь, — серьёзно сказала она Саше, — но где бы ты ни был, Сашенька, люди тебя оценят.
— А меня? — ревниво спросил Васёк.
Тётя Дуня любовно оглядела племянника, потом, как бы сравнивая его с товарищем, перевела глаза на Сашу:
— На том свет стоит, чтоб люди были разные. Ты, Васёк, своё возьмёшь, но Сашей тебе не быть.
— Не быть, тётя, — согласился Васёк. — Саша сам по себе, а я сам по себе.
Теперь Саша ушёл к своим родным. Васёк и тётя Дуня остались одни.
Васёк взглянул на часы и вскочил:
«Поздно уже! Что это мне нужно сделать? Чайник подогреть? Да тётя Дуня легла уже, наверно!»
Он на цыпочках вышел в кухню, заглянул в маленькую комнату. Тётя Дуня крепко спала, низко склонив голову над столом.
«Без чая заснула… устала, видно, очень». Он посмотрел на седую голову с ровным, как ниточка, пробором. Какое-то давнее, детское воспоминание сжало ему сердце. Неужели это он, Васёк, назвал когда-то тётю Дуню ведьмой?
Васёк поглядел на мозолистые худые руки с тёмными пятнами на кистях, на ноги, обутые в старые башмаки с растоптанными подошвами.
«Не сняла даже…» — подумал он и, бросившись в кухню, схватил таз. Но таз вырвался из его рук и с грохотом упал на плиту.
Тётя Дуня вздрогнула, проснулась:
— Васёк!
Васёк бросился к ней, припал к её плечу:
— Ничего-то я не умею… Тётя, не спи, я тебе воду согрею!
— Что ты, что ты! — смутилась тётя Дуня. — Я сама согрею воду. Ложись спать, голубчик.
Но Васёк всё-таки побежал на кухню, нагрел воду и заставил тётку опустить в таз ноги.
— Это ты вместо Саши, что ли, меня балуешь? — спросила тётя Дуня.
— Он велел, — сознался Васёк.
— Ишь ты… — тихо сказала тётя Дуня и, глядя куда-то вдаль, задумалась.
Васёк не знал, о чём она думает, но он видел, как постепенно светлели её глаза, как на рыжих, словно выцветших от солнца ресницах оседала влага скупых, непролившихся слёз.
Васёк вдруг представил себе её одну, в этой комнате, дни и ночи ожидавшую известий о любимом брате, о племяннике. Кроме них, у неё никого не было на свете.
— Ишь ты! — снова повторила тётя Дуня, и далёкий, ушедший в себя взгляд её остановился на племяннике. — Вот ведь как… Пожил с нами Саша и ушёл. А от доброго сердца своего и нам с тобой что-то оставил, чем-то хорошим с нами поделился. Вроде как посеял добрые семена твой Саша, а мы глядим… Словно бы взошли они у нас, принялись…
Васёк взволновался. Что-то в тётке вдруг напомнило ему отца в минуты их задушевных вечерних бесед. Бывало Васёк сердитым шопотом жаловался ему на эту самую тётку, а отец, мягко улыбаясь, говорил:
«Конечно, Рыжик, человек она старой закалки, привыкла в своей коробочке замыкаться, а вот поживёт с нами, новых людей повидает — и помаленьку от старого начнёт отходить. Не понимает ещё новой жизни, что с ней сделаешь… — И, притянув к себе Васька, лукаво улыбаясь, шептал ему на ухо: — Она всё нас с тобой переучивает вроде, а мы её помаленьку в нашу сторону гнём… Душа-то у неё советская, ну и откликается. Только помаленьку надо, Рыжик… К старым людям молодые всегда должны быть снисходительны, ты это запомни…»
Васёк старался быть снисходительным. Но теперь этого больше не требовалось. Всё, что говорила и делала тётя Дуня, вызывало в Ваське чувство гордости и уважения. По-новому встретила она его товарищей, по-новому относилась к людям, и даже в их дворе Васёк часто слышал, проходя мимо женщин:
«Надо Евдокию Васильевну спросить. Это человек безотказный, всегда найдёт, чем помочь…»
— Тётя Дуня, — серьёзно сказал Васёк, — ты нам с отцом самая родная. Побереги себя… Я тебе всё делать буду, только скажи, если не догадаюсь чего…
НА ДЕЖУРСТВЕ