Валентина Назарова – Когда тебя нет (страница 18)
Они просят у меня деньги. Деньги в обмен на ночлег, это я могу понять, в этом есть смысл, это не похоже на случайную щедрость, которая, в моем случае, может быть какой угодно, кроме как случайной. Карлос тушит сигарету и выкидывает в окно окурок, успев напоследок обдать меня запахом дыма. Я успеваю поймать глазами траекторию — перевернутая семерка.
— Ну хорошо, уговорили.
Что-то во всей этой попутке и их предложении напоминает мне тот день, когда я встретил Иду Линн на автобусной остановке. Вещи просто случаются, решения принимаются сами собой. Моей жизни грозит опасность, но в то же время я чувствую подъем и радостное волнение, ведь, наконец, самым странным образом, в хаосе вокруг начало появляться какое-то подобие смысла.
Когда вижу Барселону впервые, она залита густым, как венозная кровь, закатным солнцем. Впрочем, ей куда больше к лицу тьма.
Мостовая покрыта прыщами старых жвачек, мои кеды липнут к какой-то сладкой жиже. Почти сразу меня обдает волной уже знакомого теплого ветра, принесшего с собой запах серы и застоявшейся канализации, будто прямо из преисподней.
Я захожусь кашлем, чтобы подавить скрутивший пищевод спазм.
— Дыши ртом, Серж! — смеется Карлос. — Это местный аромат, Eau de Barcelona! Тут недалеко была римская канализация. В девятнадцатом веке испанцы построили новую, но, как оказалось, многого не учли, поэтому тут порой мерзейше воняет.
Мы сворачиваем направо и оказываемся на маленькой прямоугольной площади, середина которой засажена толстыми голыми деревьями, торчавшими из земли, как гигантская буква «Y», если бы ее написал курсивом сам Сальвадор Дали. Кора слетает с них тонкими лоскутками, как обгоревшая в отпуске кожа с плеч.
Дома нависают над головой, стараясь заглянуть мне в лицо блестящими глазами высоких окон. У дальней границы площади журчит фонтан, от желтоватой воды несет хлоркой и собачьим дерьмом. Мимо с визгом пролетает мотороллер, затем еще один. Я поднимаю глаза и пытаюсь прочесть название улицы, но оно замазано черной краской, поверх кривая надпись красным баллончиком — «Carrer de Vampira»[27]. Засохшие капли стекают вниз алой бахромой поверх черных разводов.
Мне на макушку приземляется несколько ледяных капель, сорвавшихся с гирлянды детских распашонок на балконе, я делаю резкий шаг влево, лишь на сантиметр избегая столкновения с мотороллером. Я отмахиваюсь от роя каталонских ругательств, едва поспевая за Хосе и Карлосом вдоль вереницы раскрашенных неряшливыми граффити дверей подъездов, аптек и компьютерных кафе, заполненных дочерна загоревшими от работы под открытым небом мужчинами. На перекрестке я резко останавливаюсь, чтобы пропустить грузовик доставки. Поодаль стоит грязный старик с растрепанным седым хвостом и лысой макушкой. Из-под его расстегнутой кожанки виднеется застиранная эмблема «Роллинг Стоунс» — губы и высунутый розовый язык. Его круглые, как у слепого кота, темные очки, немного съехали вниз по переносице, и он нагло ловит мой взгляд своими желтыми глазами, лыбится, потом показывает пальцем через улицу, на бомжа в небесно-голубом пальто, который устраивается на ночлег в коконе из одеял. Бомж говорит будто бы по телефону, но, присмотревшись, я замечаю, что в его руках пластиковый стакан, который он прижимает к уху с озабоченным видом, что-то объясняя в пустоту.
— Локо, — выкрикивает старик и оскаливается на меня беззубым ртом. — Локо. Локолоколоко.
Я оглядываюсь и смотрю через плечо, мне кажется, что я чувствую на затылке чей-то взгляд. В толпе позади мелькает что-то красное, шмыгает в подворотню.
— Серж? — окликает меня Карлос, и я прибавляю шагу.
Из незавешенных окон льется липкий желтоватый свет, слышатся голоса, много голосов, говорящих невпопад, орущих и хохочущих. Из этого невыносимого шума вдруг выбивается один, который говорит со мной.
— Кстати, забыл тебя предупредить. — Карлос оборачивается ко мне и чуть приотстает от второго парня, ожидая, пока я поравняюсь с ним. — Мы живем в доме с историей…
Он таинственно улыбается и замолкает, явно ожидая от меня уточняющего вопроса.
— С какой историей?
— Очень темной и страшной! Му-ха-ха! А вот и он.
Когда мы останавливаемся возле выкрашенного в популярный здесь грязно-песочный цвет здания с заляпанной пальцами узенькой дверью, на улице уже почти совсем темно. Я осматриваюсь по сторонам. Слева от входа овощная лавка. Похожие на сжатые кулаки ребристые тыквы и артишоки выставлены прямо на улицу в отсыревших картонных коробках. Слева — аптека, тяжелые ставни уже опущены на ночь.
Пока Карлос роется в рюкзаке в поисках ключа, я рассматриваю остатки рисунков, проступающих из-под призывов заниматься сексом, а не войной. Кричащие дети, сползающие в огонь преисподней, над ними — смеющееся безобразное лицо в алых всполохах. Поверх — уголок афиши концерта «Placebo» в клубе «Razzmatazz», я узнаю лукавый глаз Брайна Молко, рядом — объявления о пропавших котах. Эта витрина похожа на содержимое моей головы — кошмары, обрывки воспоминаний, призывы к действию, без конца тонущие под слоями собственной апатии.
— Знакомься, — торжественно произносит Карлос, поймав мой блуждающий взгляд на рисунке, — Энрикетта Марти, более известная как Барселонская Вампирша.
— Она кто, художник? — спрашиваю я, зайдя в дом вслед за парнями. Внутри густо пахнет подгоревшим вечерним уловом и марихуаной. Я следую за Карлосом вверх по почти отвесной лестнице, держась за шаткие перила.
Рисунок все еще стоит у меня перед глазами во всем своем багровом великолепии.
— Она — серийная убийца. Жила в этом доме, — поясняет, наконец, Хосе. — Лет эдак сто назад.
— Не просто убийца, а детоубийца, людоед и порнограф, — добавляет Карлос таким тоном, будто рассказывает о знаменитой родственнице. Мы останавливаемся возле темно-коричневой двери на третьем этаже. — Днем она ходила в лохмотьях и собирала милостыню на Рамбле, а вечером надевала золото и алую парчу и отправлялась в театр «Лицеум», где знакомилась с богатыми извращенцами, которым потом поставляла детей. А когда с детьми наигрывались, она убивала их и делала из их крови, волос и костей эликсир от рака и туберкулеза…
— Карлос просто недавно посмотрел документалку про криминальную Каталонию и теперь всем пересказывает, — почти извинительным тоном произносит Хосе, поворачивая ручку двери. — Добро пожаловать, Серж. Ми каса э су каса[28].
Они пропускают меня вперед. Квартира оказывается просторной и неприбранной, в воздухе витает запах старых книг и то ли сигаретного, то ли лампадного дыма. На одной из стен, как тень, запечатлен узор резной полки, где когда-то, вероятно, стояла и смотрела печальным укоризненным взором на катящийся к чертям мир белоликая дева Мария. Бросив свой рюкзак в прихожей, я следую в гостиную вслед за парнями.
— Твоя комната там, — Карлос кивает на крайнюю дверь в коридоре. — Тут — кухня.
Башня из грязных чашек в раковине, переполненная пепельница, учебники и конспекты на столе, разноцветные бумажки с напоминаниями вынести мусор и заплатить за воду на холодильнике. Студенческая жизнь, одним словом. Я спрашиваю пароль от вайфая, плюхаюсь на диван и принимаюсь изучать карту города у себя в телефоне.
Тем временем Карлос накрывает на стол простой ужин из хлеба и пасты с томатным соусом, Хосе откупоривает бутылку вина. Меня приглашают за стол; разговор снова заходит о стартапах.
— А кто-нибудь знает, что такое «Марселла»? — спрашиваю я, воспользовавшись паузой в разговоре. — Далеко отсюда?
— Недалеко. Но это довольно стремный старый бар, где крутится толпа туристов в надежде встретить дух Хемингуэя. Есть места гораздо круче. Зачем тебе туда?
— Встреча, — уклончиво бросаю я, промакивая губы салфеткой. — Спасибо за ужин.
Я встаю из-за стола и направляюсь в прихожую.
— Тебе рассказать, как туда дойти?
— У меня есть карта.
— Ну, смотри сам, Барселона любит подшутить над теми, кто здесь впервые.
— Ну, что ж, посмотрим, хорошее ли у нее чувство юмора.
Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что приезд сюда — отчаянная попытка моего мозга ухватиться за соломинку, чтобы только не утонуть в этом море невероятных, не связанных друг с другом рандомных фактов, выстроить новую систему, упорядочить хаос, воссоздать тот утраченный четыре года назад идеально симметричный мир, только вокруг какой-то новой, еще неизведанной мною точки опоры. Пусть даже этой точкой будет смерть моего единственного друга.
Ночное небо нависает над самой головой, блестящее и влажное, будто бы живое. Если смотреть на него достаточно долго, можно поймать во мраке чей-то взгляд.
Мимо с грохотом проскакивает мопед, и я, испугавшись грохота, сворачиваю не туда, в одну боковую улочку, потом в другую. Мне кажется, я двигаюсь параллельно зеленой стрелке на дисплее телефона. Вокруг меня живет своей жизнью вечерняя Барселона.
Одна старая женщина что-то твердит другой на каталонском, звонко постукивая по брусчатке клюкой. На крыльце магазина парочка студентов скручивают языки в поцелуе, тонкая нитка слюны между их ртами блестит в свете чьей-то фотовспышки серным сиянием ада. Я чуть не сбиваю прилавок, уставленный зеленовато-лиловыми пучками спаржи. Впереди показывается глухая стена. Я озираюсь вокруг. Подойдя ближе, я понимаю, что тупик — лишь иллюзия, свернув направо, я оказываюсь в гулком переулке.