Валентина Мухина-Петринская – Встреча с неведомым (дилогия) (страница 42)
Марк встал и пошел к ним… Сделалось очень тихо. Ребята настороженно смотрели на высокомерного новичка, которого они собирались «проучить».
— Тоска здесь зеленая, — просто сказал Марк. — Хотите, расскажу что-нибудь интересное?
Ребята переглянулись. До отбоя еще далеко. Пусть пока рассказывает.
Марк присел на чью-то койку и стал рассказывать историю Давида Копперфильда.
Давно уже был отбой, дважды заглядывал к ним воспитатель и приказывал спать, а Марк все рассказывал. Он остановился на самом интересном месте и лег спать.
— Доскажу завтра, — пообещал он.
— Спасибо! — благодарно сказал самый маленький.
— Спасибо! Спасибо! — понеслось со всех сторон. Все дети любят слушать (взрослые тоже).
— С ним не заскучаешь! — сказал самый большой. — Вот повезло нам!
Никто и не вспомнил о том, что собирались его бить. Отныне он был на положении любимца публики. Им восхищались, его берегли, к нему подлизывались. Днем на работе к нему подходили ребята из других бараков.
— Марк, ты будешь сегодня рассказывать?
— Буду.
— Можно прийти?
— Конечно, можно.
С того дня, как Марка привезли в колонию, там стало чище и радостнее. Драки прекратились, по крайней мере, в его бараке. Удивительное дело. Утеряв свое детство, Марк словно вернул его этим маленьким правонарушителям. Не знаю, насколько бы их хватило? Остались бы они такие? Марк пробыл в колонии меньше месяца.
О том, что Марка собирались после отбоя бить, заподозрил в тот первый день и дежурный воспитатель. Он был наготове, и каково же было его изумление, когда Русанов без постороннего вмешательства справился с семидесятью озлобленными хулиганами—не физически, а морально, взяв над ними верх. Через несколько дней воспитатель доложил о новичке начальнику колонии Михаилу Михайловичу Захарченко:
— В бараке ни одной драки. Всё свободное время слушают Русанова. Когда он устает, мальчишки мирно беседуют, вспоминают дом, смеются. Ни разу не играли в самодельные карты, потому что Марк не любит карт. Вчера перед сном развозились, как маленькие: прыгали, бросались подушками, хохотали. Ни одного проступка на весь барак.
Вот тогда Михаил Михайлович решил поговорить с Марком. Предварительно он ознакомился с его делом… К своему великому удивлению, он не нашел там «состава преступления». Каким же образом мальчик попал сюда? Что за чушь?
Михаил Михайлович хотел вызвать Русанова в кабинет, но, подумав, сам пошел в барак.
Марк как раз рассказывал. Ребята слушали не дыша. При виде начальника встали. Захарченко добродушно махнул рукой.
— Садитесь. Русаков, продолжай. Я тоже хочу послушать. — Захарченко сел на табурет у стола. Марк покосился на него, но продолжал непринужденно рассказывать.
Захарченко слушал с полчаса, пока Марк не объявил перерыв.
— Я устал, — пояснил он коротко. Захарченко с восхищением смотрел на него.
— Спасибо, Марк. Я ведь не читал «Таинственного острова». Как-то не удосужился. У меня тоже было нелегкое детство. И я… считался трудным малым. Но теперь обязательно прочту.
…Марка выпустили как «не нуждающегося в изоляции» да еще справку дали, что он «ударник труда и примерного поведения». Домой Марк отказался ехать наотрез. На первых порах его приютила жена Михаила Михайловича. Захарченко добился зачисления Марка в интернат для окончания образования. Но Марк неожиданно отказался.
— Я больше не хочу в школу, — отрезал он. — Поеду в Архангельскую область.
Михаил Михайлович долго смотрел на него.
— Не сорвешься? — спросил он.
Марк удивленно взглянул на него. Захарченко усмехнулся.
— Будешь писать?
— Буду.
— В Москве к тетке зайди.
— Обязательно. И к дяде Грише. Это дворник. Славный старик.
— Куда же ты хочешь, на стройку?
— Хочу стать летчиком, работать в лесной авиации. Хорошая школа.
— Молод еще, не возьмут.
— Возьмут. Хоть аэродром подметать!
— Ты это только теперь придумал?
— Нет. Я с одиннадцати лет мечтал стать пилотом, только никому не говорил. (Рыжику, положим, говорил.)
Марк взял у Захарченко взаймы денег на дорогу и уехал.
Марк приехал в один из городков Архангельской области (адрес прочел в «Огоньке» — статья была о лесной авиации), пришел на аэродром и попросил работы. Его не взяли. Марк заявил, что все равно не уйдет («Я же специально ехал к вам из Москвы»), даром согласен работать.
— А что есть будешь?
— Ягод в лесу нарву.
Оставив в конторе чемоданишко, Марк таскал со склада ящики со взрывчаткой, ранцы, мотыги, лопаты, помогал снаряжать и мыть самолеты… Вечером его взяли переночевать в общежитие, напоили чаем, накормили.
Марка полюбили. Закрыв глаза на правила, устроили на работу. Работал он как взрослый. Ему не было и шестнадцати, когда его в виде исключения допустили к парашюту.
В лесной авиации Марк работал до самой армии. Кончил вечерний авиационный техникум. В военкомате ему предложили самому выбрать род войск. Он попросился в воздушную часть.
И начались солдатские будни… Трудная, напряженная учеба требовала выносливости, смекалки. Ведь десантник должен быть радистом, сапером, метким стрелком, спортсменом.
Новые товарищи, новая жизнь. Он и в армии много рассказывал, скрашивая солдатам длинные зимние вечера.
После армии Марк поступил в полярную авиацию. Специально просил, чтобы его назначили в Черкасский, потому что там теперь работал Захарченко.
— Не легко ему, — сказал Марк, — сам знаешь, какой это район, побольше Бельгии или Голландии. Огромное строительство. Скоро вырастет город. А народ здесь трудный. Жена его заведует хирургическим отделением больницы в Черкасском.
— Марк, а Нина тебе пишет?
— Рыжик? Конечно. Она учится в медицинском. Закончит, будет проситься сюда.
— Вы… поженитесь?
— Конечно! Хочешь, я покажу тебе ее фотографию?
— Покажи.
Марк полез в чемодан и, почему-то конфузясь, протянул мне фотографию. Я долго смотрел на милое девичье лицо.
— Какая славная девушка! — сказал я от всего сердца.
Марк спрятал фотографию обратно в чемодан.
— Тебе хорошо у нас в обсерватории? — спросил я.
— Никогда еще в жизни мне не было так хорошо! — торжественно заверил меня Марк.
Глава шестая
МЫ СПУСКАЕМСЯ С ПЛАТО
Странно все-таки: Ангелина Ефимовна была строга, требовательна, вспыльчива и потому иногда сгоряча страстно-несправедлива, но ее все любили. Новый директор обсерватории Евгений Михайлович Казаков строг, требователен, холодно-спокоен и бесстрастно-несправедлив — его все дружно недолюбливают.
Ученый секретарь и заместитель директора — Валя Герасимова. И все по любому вопросу идут к ней, избегая общения с Казаковым.
Женя делает замечания — его выслушивают со скрытым недоброжелательством, Женя похвалил — на похвалу даже не реагируют. Так и кажется, что человек думает про себя: этим ты меня не купишь. Директор, вроде Казакова, может испортить всю радость работы и, следовательно, понизить работоспособность.
Парторгом обсерватории был Ермак, но, когда он уехал в Антарктиду, на его место единогласно избрали геолога и вулканолога Иннокентия Бирюкова. Он коренной сибиряк, родом с Алдана, всего два года как окончил Томский университет. Иннокентию тоже не нравится Женя, но он старается не показывать вида.