Валентина Мухина-Петринская – Встреча с неведомым (дилогия) (страница 4)

Да, на Ветлуге было бы очень хорошо, если бы папа так не муштровал меня. Он заметил, что я боюсь темноты, и нарочно посылал меня ночью на реку набрать воды в ведерко или поискать под «той сосной» «забытую» им днем записную книжку. И я должен был идти искать с электрическим фонариком в руке, замирая от страха. Не медведей я боялся или волков (хотя колхозники нам рассказывали, что медведи повадились ходить на овес, а волки иногда утаскивают телят), но темнота всегда внушала мне неописуемое отвращение и ужас.

Счастье еще, что нам не попадались нигде мертвецы. Папа обязательно бы заставил меня идти к нему ночью, взять из его кармана спички, и я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Все же я постепенно перестал на папу дуться: бесполезное дело, уж он таков. И, конечно, далеко не у всякого есть такой отец: смелый, ловкий, умный, волевой, да еще путешественник и доктор географических наук.

Вечерами у костра он много рассказывал о своих приключениях на Севере. Я с большим интересом слушал. Но когда он спросил меня, кем же я хочу стать, когда вырасту, я без запинки ответил: артистом и режиссером. Папа сдвинул брови и весь следующий день был не в духе, но ничего, не выругал. А я подумал, усмехнувшись совсем как он, что еще докажу ему: не он один умеет «принимать решения и доводить дело до конца».

Единственное, что мне могло помешать стать артистом, — это отсутствие таланта. Но, по-моему, талант у меня есть. Почему я так думаю? Не потому, что выступал в спектаклях во Дворце пионеров — нам всем аплодировали, даже тем, кто играл плохо. Просто я это чувствую, знаю про себя. Уж я-то знаю. Это как шестое чувство. И потом, мне сам режиссер Гамон-Гамана сказал, когда я однажды за кулисами рассказывал ему «в лицах» про всех наших учителей. Давид Львович сначала смеялся до слез, а потом сказал серьезно: «Спасибо, Кузнечик, я получил большое удовольствие. Ты, мой мальчик, прирожденный артист».

Гамон-Гамана и утешил меня, когда я рассказал ему о муштре, которой подвергаюсь. Он сказал: «Это хорошо. Настоящий артист должен быть ловким, сильным и мужественным. На рапирах Дмитрий Николаевич не заставляет тебя упражняться? Жаль!»

В нашей школе есть фехтовальный кружок, и на другой же день я туда вступил по собственному желанию, к великому удовольствию папы.

Знал бы он…

В то лето мы прошли километров триста, таща на себе немалый груз. Много раз переходили Ветлугу вброд. Испытали много приключений, смешных и досадных. Об этом можно было бы написать целую книгу. Но я хочу рассказать о нашей экспедиции на плато, к вулкану Ыйдыга, к теплому озеру среди снегов, и больше не буду отвлекаться в сторону.

Эти три года, что отец работал в Академии наук, выпускал книгу и муштровал меня, он упорно готовился ко второй экспедиции на плато.

В марте он объявил за обедом, что экспедиция утверждена и что надо, не теряя ни минуты, приниматься за сборы. Академия наук, взявшая на себя организацию и финансирование экспедиции, придавала ей огромное научное значение. Мама, наверное, уже знала, потому что нисколько не удивилась, а бабушка посмотрела на нее и погрустнела, посмотрела на меня и чуть повеселела.

— Лиля… опять едет? — запинаясь, спросила бабушка, ни к кому не обращаясь.

— Конечно, мама!

— А-а! В театр, значит, так и не вернешься? Забыла, что ты артистка.

— Лиля давно уже окончила геологический факультет и приобрела специальность геолога, — напомнил папа.

— Значит, с театром покончено навсегда? Я тебя спрашиваю, Лиля!

— Не знаю, — сказала мама. — Но в эту экспедицию я поеду во что бы то ни стало.

— Не знаю? — удивился отец и пристально посмотрел на маму.

Она неохотно ела суп. Тень от длинных, темных ресниц лежала на ее щеках.

— Значит, скрыла талант в земле — и вот тебе твое? Возвращаю? — с негодованием произнесла бабушка.

Мама промолчала, даже глаз не подняла, может, потому, что отец все смотрел на нее, но бабушка была не таковская, чтобы промолчать.

— К таланту у тебя еще есть красота и молодость — пока есть… Ты еще убедишься в том, как это помогает артисту. Морозы, усталость, дым костра состарят тебя преждевременно. Из каждой экспедиции ты будешь возвращаться все более подурневшей и постаревшей. Ты уже выглядишь старше своих лет.

— Спасибо, — натянуто рассмеялась мама.

— Настанет момент, когда искусство позовет тебя непреодолимо. Не будет ли поздно? Еще потерять год…

— Экспедиция рассчитана на два года, — невозмутимо заметил отец.

— О! — Бабушка не могла больше есть и ушла в свою комнату.

Я невольно подумал, что отец мог сказать это и после обеда, чтобы дать нам всем спокойно поесть. Я тоже здорово расстроился. Мне было жаль расставаться с родителями на целых два года. Единственное утешение, что меня никто не будет муштровать. Снова буду спать в теплой комнате, делать что захочу.

Отец словно прочитал мои мысли.

— Тебе не хочется расставаться с мамой? — спросил он, с любопытством разглядывая меня.

— Еще бы! На целых два года… с вами обоими не хочется расставаться.

— Так за чем дело стало? Саша Черский как раз в твоем возрасте принял участие в экспедиции отца. А когда сам Черский умер, Саша фактически довел экспедицию до конца. Мать была убита горем, больна, проводники-якуты неграмотны.

Я еще не понял папу, но сердце тревожно заколотилось, щекам вдруг стало холодно. Должно быть, я сильно побледнел.

— Можешь ехать с нами, — сказал отец, — если ты только… не трусишка и не слизняк.

— Я?

— Да, ты… Учти, что редкому мальчишке твоего возраста выпадает такой шанс. Но понадобятся мужество, выносливость и многие другие качества. Одно дело читать Джека Лондона, другое дело — самому встретиться с Севером с глазу на глаз.

У меня, что называется, голова пошла кругом. Мама как-то странно смотрела на меня: не то грустно, не то довольно.

— На два года… А как же школа? — воскликнул я.

Отец усмехнулся.

— Ты с мамой вылетишь самолетом сразу по окончании занятий. Приналяг пока, чтобы закончить отлично шестой класс. А за седьмой мы тебя подготовим — потом сдашь экстерном. Я уже переговорил с директором школы.

— А бабушка? Разве можно ее оставить одну?

— Мы не оставим ее одну, — пояснила мама. — Пригласим к ней кого-нибудь на эти два года.

— Но каково ей будет расстаться еще и со мной?

— Если так рассуждать, то никто не поехал бы на целину. Не были бы выстроены Комсомольск-на-Амуре, Магнитка, Братск. У каждого почти есть бабушки и тетушки! — сурово и язвительно отчитал меня отец.

Он встал из-за стола и, выпрямившись, смотрел на меня с высоты своего огромного роста. Каким маленьким и тщедушным почувствовал я себя!

— Может быть, ты боишься? — в упор спросил отец. Серые глаза его сверкнули, как лед на солнце.

— Я не трус! — закричал я хрипло, горло перехватило. Сердце застучало, как будто я пробежал дистанцию на тысячу метров. О, как я боялся этого Севера, моих ночных кошмаров, которые грозили стать явью!..

— Это хорошо, что ты не трус! — хладнокровно произнес отец и, повернувшись по-военному, ушел к себе в кабинет.

Мама быстро наклонилась ко мне и прижалась щекой к моей щеке:

— Коленька, разве ты не хочешь ехать со мной в экспедицию? Самым тяжелым все эти годы было расставаться с тобой…

— Правда, мама? — обрадовался я.

— Я так рада, что мы будем вместе! А за бабушку не беспокойся — что-нибудь придумаем. Екатерина Алексеевна выходит как раз на пенсию и будет рада пожить два года на всем готовом, да еще вместе с закадычной подругой… Коленька!

— Что, мама?

— А Севера ты не бойся. Не так страшен черт, как его малюют. Понимаешь? Север, Коленька, прекрасен!.. Ну, ты увидишь… А сейчас я пойду подготовлю бабушку. Посуду уберу потом.

Посуду, как всегда, убрала бабушка… когда немного опомнилась от «известия». Мне было так жаль бабушку, что просто сердце щемило. И я совсем не верил, что Север прекрасен.

Я прошел в свою угловую комнату, там было холодно, как в погребе. Я с треском захлопнул окно. Сколько можно меня закалять? Еще намерзнусь. Тщательно заперев раму, я сел возле батареи.

Я понял, что такое предложение — принять участие в полярной экспедиции на таинственное плато — осчастливило бы добрую половину нашей школы, любой школы!

Во второй, недоброй половине, очевидно, были бы девчонки, трусы и больные, вроде Валерки, у которого костный туберкулез и он вечно хныкает, что не сможет быть моряком, летчиком или полярным исследователем. Если бы наши ребята узнали про мои мучения, как бы они презирали меня… Я чувствовал себя бесконечно униженным. Страдания мои были такого сорта, что в них было совестно признаться.

Может, я действительно трус? В школе меня никто не считал трусом. Я мог дать сдачи любому задире, даже старшекласснику. Обученный отцом лазить по веревке, я однажды притащил веревку в класс и, к великому восхищению ребят, привязал ее в большую перемену к парте и спустился с пятого этажа на тротуар. Было много разговоров по этому поводу. Меня вызывали в учительскую и хотели закатить тройку в четверти за поведение. Отстоял наш физик Иван Иванович. Нажаловались папе, но тот только расхохотался. Он-то был доволен плодами своих рук.

Так вот, не боялся же я спуститься по веревке с пятого этажа? Неужели я боюсь сейчас? Просто я не люблю Север. Не люблю физкультуру. И чего они пристали к бедному парню? Несчастье какое-то!..