Валентина Мельникова – Пятнадцать поцелуев (страница 15)
Я прекрасно понимала, почему Алёна так воодушевилась. Наверняка он уже одарил её парочкой своих коронных улыбок, прокатил на дорогой машине, сводил в ресторан и побаловал приятными безделушками. Поначалу он то же самое пытался предложить и мне, но когда увидел, что я не просто «не ведусь», а воспринимаю его ухаживания в штыки — сдался. Ему неинтересно завоёвывать добычу, которая априори не питает по отношению к нему прекрасных иллюзий.
— А Саша, значит, разделяет твои интересы? — хмыкнула Алёна. — Интересно, какие, если вы с ним из разных кругов общества.
— Для этого не обязательно быть из одного круга. И доказательство этому как раз мы с Глебом.
— И чем он тебя покорил? Нет, он хороший человек, я не спорю. Но уж явно не ромашками, которые подарил.
Я потупила взгляд. В словах Алёны чувствовалась категоричность, и что бы я сейчас не сказала, она не воспримет это всерьёз и найдёт всему опровержение.
— Может, он классно целуется? — засмеялась она.
И я почувствовала ещё большее смущение.
Наверное, это отразилось на моём лице, потому что подруга отреагировала уже через секунду.
— Он что, до сих пор даже не попытался тебя поцеловать?
Лучшая атака — это нападение, поэтому я и спросила:
— А что, вы с Глебом уже целовались? И как же Слава?
Подруга засмеялась, так что словесного подтверждения не требовалось.
— Он разгильдяй, — наконец произнесла она. — Но красивый. А Слава… что Слава? Был и сплыл. Пей давай чай, остыл уже.
Из квартиры Алёны я вышла через двадцать минут, с трудом влив в себя кружку чая и протолкнул одно печенье. Долгожданного утешения не получила, даже выговориться не получилось. И внутри как-то саднило. И за себя — за родителей, и за Алёну, которая думает сейчас, что попала в сказку, но Глеб — совсем не принц на белом коне... Вот только начни я это сейчас объяснять, воспримет в штыки, поругаемся. А значит, всё, что я могу — предоставить ей возможность самой выбирать и ошибаться. А может быть, всё обойдётся. Вдруг Глеб влюбился? Бывает же такое, и не только в кино.
Я спустилась в метро и снова бесцельно села в поезд. Вагон слегка качало, и во мне беззвучно качалась печаль.
Я была в шоке, узнав в двадцать лет, что отец гуляет на стороне, а мать это знает и, более того, поддерживает. Ведь как иначе назвать её терпеливое молчание и игру на публику в счастливую семью? Это нужно для бизнеса. Выгодно.
Я не знала, как вернуться домой. А ведь придётся. И смириться придётся. Жить под одной крышей, общаться, вместе встречать праздники, ездить к морю. И я привыкну. Научусь так же искусно врать, что всё хорошо. Идеальная семья — как идеальная картина в золотой рамочке, абсолютно прогнившая изнутри. И ведь у многих так: за красивым фасадом совершенно разрушенный быт.
Я больше не могла держать это в себе. Преодолев смущение, достала мобильный и набрала смс-сообщение: «Мне плохо... Мы можем встретиться?»
Он тут же перезвонил, чтобы узнать, где я и что случилось. Не особенно распространяясь об обстоятельствах, ответила лишь на первый вопрос и предложила приехать туда, где он, если удобно.
Саша ответил, что только вернулся с дежурства, сейчас он у деда, и, если я помню адрес, могу подъезжать.
Я помнила. Да и ехать было недалеко. Поэтому тут же пересела на поезд в обратную сторону и через десять минут поднялась на поверхность. Идти пешком было ещё минут десять. А потом была дверь, за которой меня приветливо встретили. Пусть и весьма оригинально.
— Проходи, проходи, Вера. Сашка в д
— Если можно. Вы простите, что я так нагрянула...
— О, да ты что, мы гостям рады. Особенно таким симпатичным.
И дед направился на кухню, напевая под нос:
— Я пришёл к тебе с приветом, утюгом и пистолетом. Вера, ты печенье овсяное любишь?
— Люблю.
Почему-то тут мне захотелось улыбаться. От Виктора Михайловича веяло оптимизмом, хотя его жизнь наверняка не была сладкой. Как говорится, жизнь протянется — всем достанется. Мне вон уже в двадцать по голове прилетело.
— А ты чего такая смурная? Случилось чего? — почувствовал Сашин дед.
— Да так... — я замялась, не зная, имею ли право вываливать на людей свои неурядицы.
— Ну, если секрет, не говори. А вообще, когда поделишься с кем-то, легче становится. Я ж не знаю, что у вас там за тайны. С Сашкой проблемы?
— Нет, с Сашей всё здорово. Просто родители... Я сегодня узнала, что отец маме изменяет, и, оказывается, уже давно. Просто она молчала, изображала перед всеми идеальную семью. И передо мной тоже.
— Семён Семёныч, — задумчиво протянул Виктор Михайлович, присаживаясь на стул напротив. — Да-а, дела.
Я вздохнула.
— Не знаю, что делать.
— А что делать? Поплакать и жить дальше. Родители сами во всём разберутся.
— Ну конечно, разберутся. Они всегда так и делают. Если это выгодно для бизнеса, связей, позиции в обществе.
— А ты, Вера, кажется мне, всё время стараешься их победить и научить жизни. А просто несчастных людей в них не видишь. Ласково с ними надо, с любовью.
— А они ко мне разве с любовью?
— Так потому всё, что в них самих любви мало. Не от жадности они, а от скудости. А ты подобрей с ними будь. Нельзя на родителей обижаться. Им тоже поддержка нужна и ласковое слово. И корни свои вырывать нельзя. Слышала притчу про дерево без корней?
Я покачала головой, чувствуя подступающие слёзы и опуская голову, чтобы скрыть это.
— Если вырвать корни, что будет? Дерево без корней по свету носит, да толку мало.
— Но я не могу их простить. И понять не могу.
— Надо учиться. Никто не говорит, что сразу получится, это не происходит за пять минут. Иногда на это уходят годы. Но зачем носить с собой всюду эти камни — обиды, злость, разочарования? Тяжело с ними, неудобно, а бросить их, отказаться от них мы ни за что не соглашаемся. А ты прости и отпусти. И где болит — пройдёт.
Я на мгновение закрыла лицо руками. Глубоко вдохнула.
Ну вот, пришла к человеку и испортила ему настроение.
Но Виктор Михайлович, дав мне возможность прийти в себя, поставил на стол чашку чая — ту же, что в прошлый раз, и мягко сказал:
— У каждого в жизни своя война. Не суди родителей.
Помолчав, он добавил:
— Они про вас с Сашкой знают?
Покачала головой, не поднимая глаз.
— Я так и думал. Не одобрят. Понимаешь ли, в его случае будущее — это то, что он достигнет себе сам, без помощи пап и мам.
Я не знаю, как и почему — но он понял. Всё понял. Как будто мог читать мысли. И то, что пока не знал Саша, уже понимал его дедушка. Вот только я совсем не была согласна с его словами.
— Вы думаете, что мы не пара, но это не так. Я очень хорошо отношусь к Вашему внуку и нам интересно вместе.
— Я понимаю, — понятливо покачал головой он и больше ничего не сказал на этот счёт. — Не грусти, Вера. Проблемы решатся, а радоваться всегда есть чему. Вот ты заметила, какое сегодня небо?
— Небо? Небо как небо.
— А какого цвета?
Я напряглась, вспоминая, но, нужно признаться, на небо жители больших городов смотрят крайне редко. Чаще — под ноги, на витрины, порой — на встречных прохожих. А небо — ну что на него смотреть?
— Красивое. Голубое с небольшими облачками. И солнце светит, заметила? А ведь уже ноябрь!
Ответить я не успела. На пороге появился Сашка — с мокрыми волосами, но в рубашке и брюках. Виктор Михайлович не смог это не прокомментировать:
— Любовь взялась лепить из юноши молодого человека.
— Дед, ну хватит, — тут же смутился парень, а я улыбнулась.
— И что ты на меня смотришь, как на врага народа? Как Ленин на буржуазию. Я правду говорю. Вера подтвердит.
— Привет, — только и сказала я в ответ, чувствуя себя уже не так одиноко.
— Хорошо, когда молодой человек опрятно одет, согласитесь? Тем более для этого теперь есть все условия. Сейчас все за собой следят. Вещи доступные, косметика доступная. Все ходят яркие, сытые и накрашенные. Хочешь — джинсы с дырками, хочешь — на голове кавардак или краска зелёного цвета. Вот что в вашем, молодом понимании, значит свобода. Никто ничего не стыдится. И то, о чём раньше молчали, теперь кричат вслух.