Валентина Мельникова – Камень любви (страница 48)
— О, ты здесь, Мирон! — Голос немца вовремя прервал цепочку грустных размышлений.
Бауэр, опираясь на трость, с трудом поднимался по каменистой тропинке. Уже второй год немца донимали болезни. Суставы распухли, лицо приобрело землистый оттенок, грудь раздирал сухой кашель. Ничего не помогало — ни отвары сибирских трав, ни мази, ни парная баня. Петро Новгородец трижды укладывал его животом на порог, рубил тупым топором на спине банный веник, читал заговор:
— Я здесь не сдюжить, — жаловался он Мирону, — отпусти в столицу, иначе помереть.
После долгих раздумий пришлось внять просьбам немца. Это и стало главной причиной того, почему воевода прибыл в острог. Надобно было назначить преемника Бауэру, но прежде требовалось провести ревизию. Дружба дружбой, а служба службой. Уже не раз князь сталкивался с махинациями острожных приказчиков и подьячих, сидевших на хлебных местах в приказной избе. Пошаливали те и с вверенной им казной, и с собранным ясаком, и с денежным жалованьем служилых людей. Умудрялись придержать государеву деньгу, пустить в оборот, ссудить под проценты. Бауэр же вершил дела честно и по-немецки аккуратно. Учет ясака вел тщательный, с купцами не заигрывал, ущерб казне, если и случался, то незначительный, и по тем статьям, где без нарушений явно было не обойтись. Словом, Мирон остался доволен немцем и сильно жалел, что лишается лучшего приказчика острога, замены которому долго не удавалось подыскать, пока не остановил выбор на Андрее Овражном.
— Что случилось? — насторожился Мирон и поспешил навстречу, понимая: только чрезвычайное происшествие могло заставить Бауэра подняться по камням. Иначе велел бы своему порученцу отыскать воеводу.
— Ничего не случилось, — немец остановился, оперся обеими руками на трость, с трудом перевел дыхание. — Вот захотел напоследок постоять рядом с тобой, мой друг, насладиться, как это? Sibirische Landschaft… [39]
Воздух из легких вылетал со свистом, тяжело, но щеки Германа порозовели, глаза под тяжелыми веками сверкали.
— Вернусь ли я в эти края — неведомо, — сказал он и вздохнул. — Но надеюсь закончить свой труд достойно. Большой сундук бумага иметь. Meine Truhe hat ein großes Gewicht [40]. План острога в Сибирский приказ везти, перепись насельников по дворам и животу ихнему, по торговле и ремеслам. И свой заметка про жизнь в Сибири. Многие люди должны знать, как прекрасна, как богата эта страна. В Европе напрасно считать ее дикий край. И пусть дикости здесь хватать, все ж ее во стократ меньше, чем в России, тебе ли не знать об этом?
— Ты взялся за большое дело, — сказал Мирон и слегка сжал ему плечо. — Но будь осторожен. Я знаю твою честность и уверен: кое-что не понравится государю, да и церковь будет против некоторых откровений.
— Только Создатель решать, чьи намерения и дух праведны, — едва заметно скривился Бауэр. — И кто заслужить, тот получать награды небесные и земные. Всякий по делам своим! Господь всех рассудить. Ваш Священный Синод требовать, чтобы умножали число принявших Святое Крещение, но без тех мер и средств, что не носить в себе Евангельский дух: не принуждать, не угрожать, не обольщать подарками, но всегда действовать, как апостолы, честно и искренне. Потому как в глазах дикарей даже крестильная рубаха — вещь дорогая и потому — прельщающая. А что происходить на самом деле?
Герман с трудом перевел дыхание, но справился с приступом кашля. Глаза его полыхали гневом.
— Попы пробираться в отдаленные и дикие места, где проповедовать на русский язык тем людям, кто не понимать, как по-русски говорить. И принуждать к крещению тех, однако, у кого больше живота и прочего пожитку — видеть, обольщать награждением: поить пьяными или устрашать разными случаями, а как при крещении действовать, того неизвестно. Я знать много о том, как попы молитвить законопреступные браки [41], а скуфью им за то архиерей не снимать…
— Ты не прав, Герман, — князь недовольно поморщился. — Православие объединило русский народ, не позволило ему распасться на части. Благодаря вере мы пережили монгольское нашествие. Поэтому русская церковь привлекает великое множество инородцев. Любой из них, будь то мордвин, тунгус, пермяк или татарин, приняв крещение, становится русским по духу. Сколько славных фамилий — Тургеневы, Карамзины, Нарышкины, Тютчевы, Шереметевы, Юсуповы — имеют ордынские [42]корни. А посмотри на наших славных казаков. Стержень у них крепче некуда — православная вера. Где бы и когда бы они ни защищали рубежи российские, делали это честно и искренне — за веру, царя и Отечество!
Герман скептически усмехнулся:
— Царь Петр кардинально все менять в церковный устройство. Патриаршество отменять, а Духовная коллегия управлять зольдат. Нет, как это правильно говорить? Oh, ja! Er ist Offizier! [43]Теперь в церквах тайну исповеди нарушать, попы доносить на своих прихожан. Разве то Богу угодно? А что сказать Петр, когда архиереи пытаться выбрать патриарх? Он воткнуть свой кортик в стол и сказать: «Вот вам булатный патриарх! Так и жить вам!»…
Мирон покраснел от негодования, открыл было рот, чтобы возразить немцу, но достойно ответить не успел.
Внизу, под обрывом истошно завопил Никишка:
— Воевода! Мирон Федорыч! Андрюшка Овражный с дозору прибыл! Важную весть привез! В приказной избе дожидается!
— С дозору? — поразился Мирон. — Почему ничего не знаю?
И строго посмотрел на Бауэра. Тот пожал плечами.
— Ты спать ложиться, когда крестьянин прискакать. Громко кричать, что кыргызы на острог идут. Я быстро решать послать Андрюшку с его казаки на разведку.
— Кыргызы? Откуда им взяться? — Мирон недоверчиво усмехнулся. — С перепугу или после доброй чарки тому крестьянину привиделось?
Бауэр только развел руками. И тотчас над краем обрыва возникло красное и грязное лицо черкаса, видно, лез по откосу напрямую. Вскарабкавшись на камни, Никишка поднялся на ноги, смахнул пот со лба. И, слегка задыхаясь, сообщил:
— Андрюшка грит, Айдынка со своим табором к острогу кочует. Со всем скарбом и животом, со стариками и детьми малыми. А воинов у нее раз, два и обчелся…
— Айдына? — Мирон на мгновение потерял дар речи. — Далеко от острога?
— Да верст десять, кажись, осталось. По бродному месту Абасуг перешли. Андрюшка велел казакам, что в тех краях дозором стоят, особо не высовываться и кыргызов пока не тревожить. Похоже, не с войной идут, а от беды бегут! — Никишка озадаченно почесал в затылке. — К вечеру небось заявятся…
Но Мирон уже его не слушал. Он торопливо спускался по тропе к острогу.
Никишка посмотрел ему вслед и озадаченно хмыкнул:
— А ведь самое важное не сказал! Айдынка с дитем едет, в седле его держит, поперед себя! Значитца, точно воевать не будет…
И заспешил вслед за князем.
Герман Бауэр молча проводил их взглядом, затем что-то пробурчал по-немецки и, тяжело опираясь на трость, тоже направился к острогу.
Глава 35
С крепостной стены Мирон наблюдал в подзорную трубу за тем, что происходило под сопкой, с которой наступали когда-то на острог воины Тайнаха. С ее вершины раненый, но несломленный бег призывал на помощь кыргызских богов, отчаянно проклиная орысов.
Но где теперь Тайнах? Разметала его кости вешняя вода, растащили по норам жадные звери. Вон даже Айдына, до последнего не желавшая идти на поклон к русским, вынуждена искать у них спасения. Почти никто в остроге не сомневался: только смертельная опасность заставила юную чаадарскую княжну покинуть родные земли.
Прошло около трех часов с того времени, как из-за сопки показались кыргызы и стали под ней табором — открыто, но без привычного гама, битья в бубны и воинственных воплей. Удивительно, даже лошади не ржали, и дети не плакали. Но костры развели, и, судя по тому, что было их немного, совсем мало людей осталось в улусе Айдыны. Полсотни семьей или чуть больше. Ближе к ночи показались всадники при оружии. Десятка три — слабая защита! Куда остальные воины запропали, понять несложно было: Чаадарский улус понес жестокие потери в схватках с джунгарами.
Мирон опустил трубу и в недоумении посмотрел на окруживших его друзей — Бауэра, Андрея Овражного, Петра Новгородца, Никишку.
— Стражу выставили. Неужто боятся нападения? Зачем тогда пришли?
— Да, с их силами против наших служивых не выстоять, хоть днем, хоть ночью, — усмехнулся Петро Новгородец. — Айдынка — девка умная, хитрая, с таким воинством на острог не полезет. Думаю, за помощью она пришла.
Овражный недоверчиво покачал головой:
— Отчего ж тогда гонцов не шлет, если с миром явилась? Чего ждет?
— Гордая она! — подал голос Никишка. — Пуще смерти боится показать свою слабость.
— Но и нам не с руки своего гонца послать, — нахмурился Бауэр. — Невелика курица, чтоб петух к ней бегать!
Все рассмеялись, кроме Мирона. Он снова поднес трубу к глазам, но ничего не изменилось в кыргызском лагере. Поставленные полукругом кошменые юрты отгородили табор от постороннего взгляда. Вдобавок, обзору мешали кусты и вечерние тени, что легли на сопки. Сизые столбы дыма стелились над становищем, в небе догорала заря, а ближе к ночи до острога долетели глухие звуки — то в таборе ударили в шаманский бубен.