Валентина Мельникова – Фамильный оберег. Камень любви (страница 77)
Страшный полукрик-полухрип разорвал тишину на площади. И Киркей полетел вниз, уже мертвый, с растерзанным горлом и лицом, искромсанным собачьими клыками до костей, в лохмотьях кожи и плоти. Следом упал Адай. В отличие от Киркея, он умер не сразу. Приподнял большую голову, коротко взвыл, точно попрощался, и тут же, уронив ее на сломанные лапы, испустил дух.
Но Мирон уже не видел, как пес отомстил убийце. Он и без того знал, что Киркей не уйдет живым. Казачья ли стрела, мушкетная ли пуля обязательно настигли бы его. Но возмездие пришло от Адая. Собачья верность оказалась сильнее клинка.
Шум и гам, яростные крики — все вдруг отодвинулось на задний план. Князь поспешил к Айдыне. Чуть поодаль лежал Никишка, обломок стрелы торчал из шеи, глаза его были открыты и смотрели в небо. Над ним стоял Фролка и, то и дело крестясь и кланяясь, бормотал:
— Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего Никифора и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави-и-и…
Заметив Мирона, движением ладони закрыл глаза Никишки и горестно скривился.
— Черкас-то каков, а? Товарищ мой любезный! Скока от него тычков поимел, а сердце ведь рвется! Мочи нет, как жалко! — и, отвернувшись, громко высморкался.
Мирон ничего не сказал и прошел мимо. То, что он оказался на волосок от гибели, было теперь не столь важным! Пока он даже не осознал, что Никишка спас его. И думать мог только об Айдыне. О сыне он тоже забыл. Хотя, спроси его самого, кто он таков и откуда прибыл, вряд ли вспомнил бы или попросту не ответил бы. Сейчас ему не хотелось ни вспоминать, ни разговаривать. И только одна мысль билась в голове. Навязчивая, неотступная — она рвалась на волю, грозя излиться в крик — отчаянный, безысходный: «Айдына мертва! Ее больше нет!»
Три шага осталось до того места, где лежала его смертельно раненная любовь. Но эти шаги показались Мирону едва ли не самыми трудными в жизни.
Олена стояла рядом с Айдыной на коленях, крестилась и что-то шептала, обливаясь слезами. Увидев Мирона, отползла в сторону. Сарафан ее пропитался кровью, как и рубаха Айдыны. Княжна Чаадара была еще жива и лежала, сжимая рукой стрелу, торчавшую из раны. Но глаза уже помутнели, а на побелевшем лице застыла гримаса страдания. Никто не посмел извлечь стрелу, понимая, что кровь хлынет с новой силой. Мирон подложил под спину Айдыны руку, пытаясь приподнять, но она застонала и решительно качнула головой. А затем долгим взглядом посмотрела на него и, узнав, обреченно улыбнулась; на ее ресницах дрожали слезы.
— Сына… береги! — с трудом произнесла она.
В груди у нее заклокотало, на губах выступила кровь, но последним усилием воли она сумела-таки вытолкнуть из себя несколько слов:
— Серьги мои… сыну отдай… когда… мужчиной станет. Пусть… чтоб не прервать… силу…
Мирон склонился ниже, стараясь разобрать, что говорит Айдына, но она смолкла на полуслове, с трудом подняла руку и рванула стрелу. Кровь, пузырясь, хлынула из раны. Княжна выгнулась, словно пыталась оторвать голову от земли, но не справилась и закрыла обессиленно глаза. Затем глубоко вздохнула, отчего кровь струйкой потекла по подбородку, и замерла.
Мирон силился проглотить застрявший в горле комок и не мог. Он сам поднял легкое даже в доспехах, еще теплое тело и понес. Воины Айдыны ему не препятствовали. Они чувствовали его право нести их княжну и шли за ним, ведя в поводу лошадей. Ончас семенила следом, прижимая к груди малыша, прикрытого полой халата. Мирген, видно, заснул и не ведал о беде, случившейся с его матерью. Старуха — без шапки, с растрепанными седыми косицами — плакала молча, и черные, то ли от пыли, то ли от горя, слезы бежали по ее щекам. А кровь Айдыны стекала по рукам и одежде Мирона. Он нес ее, свою любовь, прижимая бережно к груди. Впервые открыто, на глазах десятков людей…
Черная туча заходила над острогом; резко стемнело, а Мирону казалось, что свет померк от его горя.
— Сюда! Сюда! Положи ее сюда! На парусину! — кто-то тронул его за рукав. — А то вот-вот дождь хлынет!
Мирон оглянулся. Андрей Овражный смотрел на него мрачно, но в глазах промелькнуло страдание. Старый товарищ! Он понял наконец, какая ржа точила душу молодого воеводы последние годы. Конечно, он знал, что князь увлекся было юной кыргызкой, но та сбежала на следующий день после ночи, проведенной в его покоях. Казалось, Мирон успокоился, но в плену, видно, все у них и сладилось…
Андрей вздохнул и помог Мирону осторожно опустить тело Айдыны на кусок парусины, который притащил Фролка-распоп. Он суетился тут же и шепотом поведал Овражному, что готов уступить собственноручно срубленную домовину.
— Из листвяга она! Крепкая! Для себя готовил, да, видать, не судьба, — шептал Фролка, косясь на Мирона.
А тот, опустившись на колени рядом с Айдыной, неотрывно смотрел на нее, не замечая ничего и никого вокруг.
— Надобно девку похоронить достойно, упокой ее душу, Господи! — Фролка размашисто перекрестился. — Хоть и язычница была, но все мы дети Божьи, а какого роду-племени, разве то важно?
И, шмыгнув носом, вытер слезу, скатившуюся по щеке в лохматую бороденку. Затем подошел к Мирону.
— Воевода! Обмыть бы надо Айдынку перед тем, как в керсту положить. Пускай бы Олена с бабами занялась, а?
Мирон поднялся на ноги.
— Да, — сказал глухо, — пусть подготовят. Похороним ее рядом с отцом за частоколом. Так будет лучше!
— Кыргызы могут воспротивиться, — осторожно заметил Овражный. — Мол, не по их обычаям…
— Как я сказал, так и будет! — неожиданно вспылил Мирон. — Айдына будет лежать рядом с Теркен-бегом. Она…
И тут будто взорвалось небо. Оглушительный раскат грома прокатился над острогом. Казалось, даже земля вздрогнула от грозного рыка стихии.
— Господи! — присев от неожиданности, прошептал побелевшими губами Фролка и быстро-быстро несколько раз перекрестился. — Это что ж такое творится?
Черная туча зависла над городком, напоровшись жирным брюхом на башенные флюгеры с двуглавыми орлами и на церковный крест. Завыли псы на посаде, заволновались, заржали лошади, замычали коровы и заблеяли овцы. Забегали суетливо люди. Бабы, вереща от страха, хватали детей, толкали их в избы. Мужики, торопливо крестясь, всматривались в небо, где творилось что-то несусветное: алые всполохи метались внутри тучи, бурлившей, как адский котел. Казалось, там копится неведомая сила, которая давит, распирает изнутри жуткое чудовище, а оно утробно ворчит, сопротивляется, но вот-вот разлетится в клочья.
Звонарь взобрался на колокольню. Но туча накрыла и ее. И оттого казалось, что колокола звучат с неба. Второй раскат грома и — почти мгновенно — третий, четвертый, и дальше — бессчетно — были намного мощнее и злее. Они заглушили и церковный набат, и дикие вопли острожного люда. А следом обрушились молнии. Небо яростно гремело и плевалось пламенем. Огненные стрелы били одна за другой, а то вдруг целым пучком, словно опытные бомбардиры по пристрелянным целям — крышам изб, казарм, амбаров, казенных складов, что вспыхивали разом, точно солома. Одновременно, как свечи, занялись башни острога и частокол; заполыхали лавки и базарные ряды на купище, мучные и соляные лабазы на берегу; запылали плотбище и причал, дощаники с разным товаром и рыбацкие лодки.
Святой храм мгновенно превратился в костер, а с колокольни полетел вниз сгусток пламени, то был звонарь. Жалобно ухнув, упали наземь колокола. Люди в горевшей одежде метались между избами, тащили детей, пытались спасать жалкий скарб и обезумевшую скотину; дико, по-звериному, кричали те, кто не смог выбраться наружу. Рушились крыши, трещали стены. Со страшным грохотом вспучилась вдруг в дальнем углу острога земля, взметнулась вверх стена дерна, камней, обломков дерева и кусков железа — то почти одновременно взорвались пороховой и оружейный погреба.
Языки пламени носились по воздуху, как огромные осы, и жалили, жалили всех без разбора. Отовсюду, настигая людей, калеча их и убивая, летели раскаленные угли, горящие головешки, красные от лютого жара бревна. Лошади с неистовым ржанием бились в стойлах, а те, что остались снаружи, порвав поводья, круша коновязи и сметая все на своем пути, ринулись в распахнутый зев ворот. Створки каким-то чудом успели развести воротные сторожа, открыв путь к спасению обитателям острога. Но тут налетел шквальный ветер — взметнул огонь до небес, закрутил, завертел его в стремительной пляске и понес ревущее пламя в степь, к сопкам, к кыргызскому лагерю…
Глава 38
Но дождь так и не пролился на раскаленную землю. Уже полыхали и степь окрест, и ближние поля с вызревшим хлебом, и зароды сена в лугах, и скирды соломы, и даже ближний лес занялся огнем…
Пробившись к приказной избе, Мирон обнаружил возле нее Бауэра, стоявшего на коленях. Немец почти не пострадал, только кафтан на нем сильно обгорел и кое-где еще дымился. Но он, схватившись за голову, похоже, этого не замечал и лишь повторял в исступлении:
— Die Truhe… Meine Truhe! [50]
— А чтоб тебя! — с досадой выругался Петро Новгородец.
Оказывается, он был тут же, поблизости, просто в огненной круговерти Мирон не сразу его заметил. И даже не успел крикнуть, чтобы остановить, удержать от безрассудного поступка. Петро бегом поднялся на крыльцо и нырнул в дверной проем, из которого рвались наружу клубы дыма. Уже полыхала крыша, трещали стропила, занялись огнем стены…
— Постой! — завопил истошно Овражный, выскочивший откуда-то сбоку, словно бес из преисподней, с черным от сажи лицом, с обгоревшей бородой и усами, в прожженном насквозь тут и там кафтане.
Но Новгородец, как всегда, управился быстро. Рубаха тлела на его спине, а руки и лицо лоснились от копоти, когда он вновь показался в дверях. Столкнув вниз сундук немца, махнул рукой, что-то весело прокричал… И тут обвалился козырек над крыльцом. Взметнулось столбом пламя, и сквозь него было видно, как Новгородец, упав на спину, тужился сбросить ногами тяжелую балку, но следом обрушилась крыша, за нею — стена, и огненное чрево поглотило навек одного из самых верных товарищей Мирона.
А Бауэр тем временем оттащил сундук в сторону и, обняв его, как величайшую в мире ценность, рыдал, продолжая твердить в безумном порыве:
— Die Truhe… Meine Truhe!..
Яростно выругался Овражный и, подступив к Бауэру, занес кулак для удара, но Мирон оттащил его от немца, который пучил на них налившиеся кровью глаза — пустые, как у юродивого, и тихо выл, размазывая слезы и сажу по лицу.
— Оставь его! — приказал строго. — Он не в себе!
Андрей буркнул что-то сердито, но перечить не стал. Пнул со злостью сундук и отошел, сгорбившись, как старик.
Мирон окинул взглядом пепелище. Торчали, будто гнилые зубы, курились дымом остовы башен и частокола. От жилых и казенных строений, купеческих амбаров и складов остались лишь трубы да груды балок и бревен, изъеденных черными струпьями. Земля спеклась от несусветного жара, покрылась толстым слоем сажи, углей и пепла, которые при каждом шаге взлетали вверх, мешая дышать и застилая обзор. Жуткие запахи гари, обугленной плоти и жженых костей витали в воздухе. Сгорело все, что могло сгореть, и огонь, утративший пищу, присмирел, затаился среди черных руин.
Сухая гроза! Нет ничего страшнее и безысходнее! Была ли то кара за человеческие грехи, Мирон не знал. Но чувствовал: беда пришла неспроста. Он стоял среди смердящих развалин, взглядом натыкаясь на останки людей — скрюченных, изглоданных огнем, даже в смерти тянувших руки к небу.
Молнии перестали бить в острог, словно вражья орда, свершив черное дело, отступила, устрашившись того, что натворила. Но гром продолжал рокотать совсем близко, едва слышно и тревожно. И Мирон вдруг осознал, что это не гром вовсе. Звуки плыли над землей, пробиваясь сквозь густые клубы дыма и вонь пожарищ, взмывая вверх, в поднебесье. А там по-прежнему колыхалась, ворочалась туча, словно пригвожденная стрелами молний к утесу, на котором совсем недавно кипела жизнь…
— Андрей, слышишь? — махнул он рукой в направлении звуков. — Что это?
Овражный скривился, пожал плечами. И вдруг не сел, почти упал на землю, словно разом отнялись ноги. Бауэр тотчас подполз к нему и, вытянув руку, ткнул пальцем в грудь атаману:
— Mein Ring… Ich habe ihn verloren [51] … Мой перстень… В эта проклятая страна!
Овражный, не глядя, толкнул немца в плечо. Тот завалился набок и снова обиженно залопотал что-то по-немецки. Мирон отвернулся.
Сил не было даже выругаться. Саднили ожоги и раны. Едкий дым раздирал легкие, горло пересохло, глаза слезились, но Мирон настойчиво, словно это было смыслом всей его жизни, пробирался сквозь чадившие руины, пытаясь обнаружить источник непонятного шума.
А он становился все ближе, ближе… Сквозь глухие удары стали слышны и другие звуки, похожие то ли на утробный вой раненого зверя, то ли на сдавленный человеческий стон. Где-то Мирон их уже слышал, но никак не мог припомнить, где именно. И даже в какой-то миг засомневался: уж не почудилось ли ему. Но тут сквозь сизый сумрак проступила странная черная фигура. Казалось, она плавала в дыму, извиваясь и меняя очертания. Мирон бросился к ней, и понял — это Ончас. Тетка Айдыны, в рваной, прожженной во многих местах рубахе и босиком, что-то кричала — гневно и требовательно, подняв к небу руки, в которых, как живой, бился бубен, тоже покалеченный огнем. Она трясла им над головой, колотила ладонью, и бубен отзывался — тоскливо и безнадежно.
— Ончас, — Мирон подхватил ее под локти, пытаясь поставить на ноги. — Где Мирген? Где мой сын?
Старуха с неожиданной силой оттолкнула его. Взгляд ее — дикий, бессмысленный — по-прежнему был устремлен в небо. Казалось, на ней не осталось живого места: лицо — сплошь в багровых струпьях, сразу не разберешь — то ли поранено огнем, то ли расцарапано в кровь. На голове — черные проплешины, следы сгоревших волос, руки и ноги — в угольно-багровых пятнах ожогов…
— Смотри на меня! — в ярости выкрикнул Мирон и тряхнул Ончас за плечи.
Но старуха вдруг выгнулась, захрипела. На губах ее выступила желтая пена, глаза закатились, и она обмякла в его руках. Бубен выпал из скрюченных пальцев.
— О, черт! — в сердцах выругался Мирон и опустил ее на пепелище.
Ончас дернулась, пальцы заскребли по земле.
— Не трожь! — буркнул за спиной Овражный. Мирон даже не заметил, как подошел атаман. — Отходит она! — и поднял бубен. — Дождя у богов своих просила! Тока не помогли боги! Шибко обозлились, видать!
Затем смерил Мирона угрюмым взглядом.
— Жив твой сынишка! С Оленой он! Фролка их сквозь подлаз под частоколом вывел из острога.
— Чего молчал? — схватил его за грудки Мирон. — Я…
И не договорил. Оглушительный раскат грома над головой заставил их пригнуться от неожиданности, и тотчас стена дождя обрушилась на землю, похоронив огненный всплеск из поднебесья. Как будто вешние воды пробили ледяной затор и, обретя свободу, ринулись вниз, ревя и беснуясь от небывалого восторга. Что случилось там, наверху, неведомо. То ли закончилась схватка небесных сил со злобными демонами, то ли время пришло туче родить, но ливень, который свалился на пепелище, оказался сродни гигантской прибойной волне, что крушит и увечит все на своем пути.
Косые струи хлестали, как плети. Мирон и Андрей стояли обнявшись, чтобы не сбило с ног лавиной воды, которая мчалась к реке, сметая и смывая то немногое, что осталось от острога.
— Будем, будем жить! — повторял как заклинание Андрей. — Еще и новый острог построим.
Мирон молчал. Только теперь он осознал, что ничего не будет! Ничего, что он любил душой и сердцем. Не будет нового острога! Не будет новой любви! Все унесла с собой Айдына! Все! Остался только сын! Как тонкий, с детский волосок, мостик, он был единственным, кто связывал князя Бекешева с этим миром….