Валентина Мельникова – Фамильный оберег. Камень любви (страница 47)

Они сели за стол, друг против друга, как два шахматиста, только вместо доски с шахматными фигурами между ними лежал лист бумаги с портретом Бауэра.

Анатолий поставил локти на стол, стиснул ладони и уперся в них подбородком.

— Таня, — сказал он, — я не стремлюсь напугать тебя до смерти, но ты выглядишь так, будто вот-вот распрощаешься с жизнью. Чего ты боишься? Скажи!

— Я боюсь одного, — сказала она, — что эти непонятки поссорят нас. А я не хочу этого.

— Я тоже не хочу, — Анатолий мягко коснулся ее руки, сжал пальцы. — Успокойся. Нужно понять, откуда взялась эта книга? По сути, она интересна узкому кругу специалистов. Но попала не по назначению.

— Мягко сказано — не по назначению. Она попала в руки преступников, но не представляю, каким образом.

— Это очевидно: нашли тайник, в нем — эта книга. Предложили ее, скорее всего, любителям старины, антиквариата. Сейчас эти сделки без особого труда обстряпывают через Интернет. Возможно, покупатель из нашего региона. И должен знать Раису как облупленную, чтобы предложить ей перевод текста.

— А что там сложного, в этом тексте? — удивилась Татьяна. — Я читала книги с ятями и ерами, фитой и ижицей. У нас полно старых книг в библиотеке. Поначалу глаз спотыкается, а потом привыкаешь и даже не замечаешь.

— Согласен, книги девятнадцатого и, особенно, начала двадцатого веков можно прочитать без труда. А вот тексты восемнадцатого века трудноваты для дилетанта, особенно, если отпечатаны полууставом, кириллицей. Да и сами они даже на слух звучат непривычно.

Анатолий прищурился:

— Слушай, это отрывок из одного документа конца семнадцатого века: «…и великие государи пожаловали с Родионом шерть, а я, Ереняк, со всеми улусными людьми на своих правдах шерть пил чистым сердцем. А буде вы нa своих правдах не устоите, буди грех на воеводе и на Родионе, а буде я, Ереняк, на своей правде не устою, и буди тот грех на мне, Ереняке, и на всех улусных людех». В принципе, растолковать его нетрудно: кыргызский князь Ереняк клянется в верности русскому царю и предупреждает о взаимной ответственности сторон.

— Я поняла: и слог другой, и слова старинные, можешь меня не убеждать, — Татьяна с трудом выдавила из себя улыбку. — Неужели ты все документы знаешь наизусть?

— Нет, конечно, — Анатолий глянул на нее исподлобья. — Это я, как тот павлин, перед тобой хвост распушил. Но мы отвлеклись от темы. Думаю, бесполезно гадать, к кому и каким образом попала книга Бауэра. Я, грешным делом, сначала на Пролетова думал. Еще тот ловчила. Видела его? По образованию — учитель физкультуры, но возомнил себя знатоком истории. Есть у меня подозрения, что черные копатели, которые орудуют в Хакасии, — его рук дело. Но не пойман — не вор. Начинал с продаж фальшивой водки, а сейчас уже депутат, личность неприкасаемая. Я сдуру лет пять назад решил денег попросить у него на раскопки. Думаю, вроде увлекается историей, то и дело академиков из Москвы и Новосибирска привозит к себе на заимку. Поит, кормит их, своими коллекциями хвастается… Но зря надеялся, нынче меценаты повывелись. Такую он мину скорчил презрительную, через губу разговаривал: мол, все вы — догматики, адепты старой школы, ретрограды. Дел с вами не имел и иметь не хочу. Словом, обозвал и оплевал, как хотел…

— Вряд ли это Пролетов, — тихо сказала Татьяна. — Что ему стоило по-тихому договориться с Раисой? А так, похоже, он даже не знает об этом переводе.

— Или не придал ему значения, — Анатолий пожал плечами. — У Раисы теплая вода в одном месте не держится. Мне и то вон с какой легкостью разболтала! А уж Вадику своему наверняка рассказала. Но вопрос в другом: почему он не придал значения? Такие, как он, мигом чуют поживу.

— А может, он знаком с заказчиком перевода и просто не хочет или боится перейти ему дорогу?

— Боится или в доле с ним, — задумчиво сказал Анатолий. — Ты права, вышли почему-то на Раису, хотя в любом городе, в любом университете можно найти аспиранта или даже старшекурсника — филолога или историка, и он растолкует этот текст за час или два. Без сложностей, дурацкой конспирации, не превращая все в дешевый детектив… Но план неизвестных нам любителей старины или легкой наживы провалился. Теперь нам нужно думать о другом: как задокументировать это богатство и сберечь его. Но, поверь, сейчас это волнует меня меньше…

Татьяна внутренне сжалась, но произнесла с вызовом:

— Я знаю, что тебя волнует. Портрет Бауэра. Как получилось, что я нарисовала его, хотя никогда не видела этой книги…

Сглотнула комок в горле и решительно произнесла:

— Я видела Бауэра во сне. Вернее, когда лежала в коме. Тогда, после аварии, понимаешь?

Анатолий усмехнулся:

— Нет, не понимаю. Во сне… Ты издеваешься? После этого прошел год… Какие видения?

— Ты не веришь? — спросила она глухо. — Но я говорю правду… Хотя можешь воспринимать это как угодно!

— Таня, сама посуди, все это выглядит странно. — Голос Анатолия звучал мягко, но глаза… Глаза были чужими, и в них сквозила жалость, но не та, что сродни любви, а чувство, которое человек испытывает к шелудивой собачонке или испитому бомжу. Жалость с определенной долей брезгливости. Именно это прочитала Татьяна в его глазах и ужаснулась. За кого он ее принимает? За примитивную лгунью? И зачем она сказала ему про сон? Ведь предполагала последствия…

— Все ясно! — она поднялась из-за стола. — Тебе легче обвинить меня во вранье, чем выслушать и понять. Не хочешь знать правду — и прекрасно! Нравится считать меня соучастницей Пролетова или кого-то там еще — считай! Можешь приплюсовать сюда Федора и мои ноги, которые вдруг взяли и пошли ни с того ни с сего. Тебе ведь все странно, не правда ли?

— Таня, уймись!

Анатолий попытался взять ее за руку, но она вырвалась. Еще мгновение, и отвесила бы ему пощечину, но рассудок, видно, не до конца расстался с нею, и Анатолий избежал оплеухи. Но зато она продолжала кричать так, что собственный голос эхом отзывался в ушах.

— Ты подозреваешь меня в грязных интрижках? А мои слова для тебя — детский лепет? Бред сивой кобылы? Так тебя понимать?

Она ненавидела себя за истерику, за взрыв эмоций, который в один миг мог разрушить все, что она берегла, чем дорожила, но не в силах была остановиться. Обида захлестывала, переливалась через край. Теперь ей было наплевать и на его взгляд, и на его мнение о ней, и даже на свою любовь, потому что как можно любить человека, который считает тебя жалкой лгуньей, корыстной особой, использовавшей его расположение в своих интересах?

— Прекрати орать!

Анатолий схватил ее за плечи и резко тряхнул.

— Что случилось? Что такого обидного я сказал? Я высказал сомнение, но не сказал, что ты врешь! Выпей воды, приди в себя! Надо разобраться! Обсудить все спокойно…

— Вот и разбирайся! Мне плевать, что ты думаешь обо мне! Плевать! — произнесла она с вызовом, чувствуя, что слезы вот-вот прольются из глаз. — Я жалею, что приехала сюда. Не будет машины, уйду пешком, лишь бы не видеть тебя! Сегодня же!

— Даже так? — Анатолий помрачнел. — Что ж, иди! Я никого не держу насильно!

И отвернулся, отошел в глубь палатки. Что ей стоило броситься к нему, обнять, попросить прощения, признаться, что вела себя как последняя дура? Но Татьяна замешкалась и упустила мгновение, когда все еще можно было исправить.

— Чего стоишь? — процедил он сквозь зубы, не повернув головы. — Сказала, что уйдешь, — уходи.

Татьяна вспыхнула, хотела ответить резко, обидно, но в последний момент сдержалась, лишь фыркнула сердито и с гордо поднятой головой вышла из палатки.

Пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не разреветься на виду у всего лагеря. Затем надеть темные очки и собрать волю в кулак, чтобы не броситься бежать со всех ног куда глаза глядят. Она быстрым шагом направилась к скамейке на краю поляны, но там сидел дендрохронолог и, подставив лицо солнцу, блаженно улыбался.

Татьяна мигом свернула в сторону. Лишь бы не заметил, не окликнул, не пристал с разговорами! Десяток шагов — и ноги сами вывели на незаметную тропинку. Еще чуть-чуть вниз, и вот оно — знакомое бревно. В тени деревьев было прохладно, ветерок разгонял мух и комаров. Уединенное место, тихое, спокойное, словно созданное для того, чтобы проливать слезы, оставаясь никем не замеченной. Но вдруг кому-то взбредет в голову перевести дух в тенечке вдали от лагерной суеты? Не хватало, чтобы ее обнаружили здесь с опухшими глазами и красным носом. По лагерю мигом пойдут толки, пересуды…

Она огляделась по сторонам. Тропинка почти затерялась среди травы, но Татьяна направилась по ней и чуть ниже обнаружила среди камней плоский валун — идеальное место, чтобы спрятаться от чужих глаз. Сверху ее прикрывали кусты, сбоку — отвесная скальная стенка. Она прислонилась к ней, закрыла глаза. И тотчас обида нахлынула с новой силой. Взгляд Анатолия не отпускал. В нем ясно читалось разочарование. Но как он мог так быстро разочароваться, ничего не зная, не попытавшись разобраться? Разве так поступают любящие люди?

Глава 25

Но плакать нельзя бесконечно. Слезы скоро закончились, то ли ветерок с реки их подсушил, то ли солнце постаралось. Татьяна шмыгнула носом, всхлипнула — на удивление стало легче. И в голове прояснилось. Будущее уже не казалось безрадостным, а случившееся — ужасным. Внизу тихо плескалась речная вода, над головой шепталась листва, а в бледном от жары небе парила одинокая птица.

Татьяна вздохнула, достала из кармана зеркальце. Лицо, конечно, зареванное, глаза опухли, нос покраснел и блестел, словно начищенный бок самовара. Спуститься бы к реке и умыться или лучше искупаться… Но она не захватила купальник… Правда, можно пройти чуть дальше по берегу, найти среди валунов укрытие и поплавать голышом.

Она так и сделала. Отыскала укромное место, разделась, осторожно ступая по мокрым камням, вошла в воду. Брр! Холодная! Но что там долго думать? Взвизгнула, окунулась, перевела дыхание и поплыла. Господи, как давно она не купалась в реке! С детства, наверно. Вода уже не казалась ледяной, вот только солнечные зайчики, скакавшие по волнам, слепили глаза да течение, почти незаметное с берега, на самом деле оказалось сильным и коварным. Но Татьяна довольно легко проплыла метров двести, затем направилась к небольшой бухточке, отгороженной от основного русла небольшим мысом, и ухватилась за ветку ивы, склонившейся над водой.

Течение здесь почти не ощущалось. Лишь крошечные буруны на поверхности заводи подтверждали, что река только слегка замедлила свой бег. Прогревшаяся до самого дна прозрачная вода в прожилках солнечных лучей, стайки мальков, шнырявших между камней, надежное укрытие среди ивовой листвы… Татьяна быстро согрелась, и ей совсем не хотелось покидать этот почти райский уголок, в пределах которого она чувствовала себя защищенной и почти спокойной. Ветка пружинила, но она крепко держалась за нее, болтала в воде ногами, а когда течение тянуло ее от берега, снова подтягивалась, загребая одной рукой.

Расслабившись, долго лежала на спине, смотрела в бездонное небо, где все так же кружила одинокая птица, то поднимаясь, то опускаясь, подчиняясь одним лишь потокам воздуха… А перед глазами вновь возникло лицо Анатолия. Обида отступила, но теперь она корила себя: почему не сдержалась, не постаралась убедить… Чего испугалась? Сорвалась, накричала… А ведь было еще что-то в его глазах, неуловимое — мелькнуло и исчезло… Страдание? Ей было больно, а ему разве нет?

Татьяна вздохнула и с силой ударила по воде ладонью, окатив себя брызгами. Но чувство горечи не притупилось. К нему добавилось ощущение вины, не менее острое. Все-таки гадко она поступила. Получается, Анатолий должен страдать, мучиться, а она, что ж, совсем без греха? Чистый ангел в белых одеждах, без единого черного пятнышка?

Отпустив ветку, она нырнула и тут же вынырнула, с силой провела ладонями по лицу, чтобы вернуть равновесие рассудку. Неужели вновь все придумала? И этот взгляд в том числе? По крайней мере, если у него и были какие-то чувства, то после безобразной выходки в палатке все кончилось, не успев начаться. Он же сказал: «Иди! Я никого не держу насильно!» По сути, прогнал, но так ей и надо! За глупость надо платить!

Если рассудить по-честному — кто она ему? Пока отвечала на письма — все было просто и ясно, и даже когда целовались, а он признавался в любви, она тоже ни в чем не сомневалась. Одно успокаивало — правильно, что отказала ему в близости, иначе слезами бы не отделалась. А так ушла себе и ушла — сама во всем виновата. А он найдет, кому рассказывать о своих любимых кыргызах. И с кем целоваться, тоже быстро найдет. А не найдет, так Ева охотно подыщет ей замену…

От долгого пребывания в воде зубы начали выбивать дробь. Страстно захотелось полежать на теплом песке. Татьяна выбралась на берег. Она совсем забыла, что возвращаться к оставленной на камнях одежде придется против течения, а ей не хотелось напрасной борьбы с речным потоком почти в той же мере, что и с подозрениями Анатолия. Пришлось пробежаться голышом по горячей, как угли, гальке, то и дело шипя от боли и ругаясь сквозь зубы. Наконец она добралась до одежды, торопливо натянула белье, майку и вдруг услышала стук камней. Шел человек, и, судя по шуму, не один. Но она не видела, кто именно приближался к ней со стороны лагеря. Людей скрывал огромный, размерами с небольшой дачный домик, валун. Его следовало обогнуть, прежде чем выйти на тропу. Татьяна замерла с шортами в руках. Затем опомнилась, всунула одну ногу и присела от страха. Люди остановились совсем близко. Щелкнула зажигалка, повеяло сигаретным дымом.

— Зачем повторять дважды? — произнес раздраженно низкий мужской голос, видно, продолжая разговор. — Грязные делишки — без меня. Я давно завязал!

В ответ раздался смешок. И тоже мужской голос:

— Кто теперь тебя отпустит? Хочешь свалить по тихой? Нет, брат, не получится! Если надумаешь, то только вперед ногами!

— Я свое отмотал! — глухо произнес первый. — И второй раз на нары не ходок!

Татьяну бросило в жар, а затем — в холод. Она узнала этот голос. Федор! Что происходит? С кем он разговаривает? Второй голос ей был тоже знаком, смутно, конечно, но она точно его недавно слышала.

Ее слегка потряхивало от страха. Да что там слегка? Она боялась не только пошевелиться — перевести дыхание опасалась. Так и сидела, согнувшись в камнях, с ногой в штанине, ведь требовалось привстать, чтобы натянуть шорты на бедра. При этом ей безумно хотелось посмотреть, с кем Федор разговаривает. Но для этого требовалось заглянуть за валун, до которого надо как-то преодолеть метра три-четыре открытого пространства.

— А кто хочет на нары? — хихикнул второй. — Тебе за то и заплатят, чтоб расторопней был. Вдвойне заплатят…

— Мне платят на раскопе, — буркнул Федор, — а ваши поганые деньги мне ни к чему.

— Ну ты альтруист! — изумился второй. — Сравнил коня и трепетную лань — гроши на раскопе, и те, что Дед обещал заплатить.

— Пускай гроши, но это — честные гроши, — не сдавался Федор. — Придет время, вернусь в археологию… Мне сына нужно растить, а не по тюрьмам мыкаться…

— Зря ты, Федя, — с явным сожалением произнес второй. — Кто тебя ждет в твоей археологии? А сына приятнее с большими деньгами растить, а не в нищете…

— Не твое дело! — снова пробурчал Федор. — Лучше о себе позаботься. От тюрьмы, как от сумы…

Снова послышался стук камней. Видно, Федор и его невидимый собеседник отошли от валуна, и голоса их теперь были едва слышны. Так, непонятное бормотание, ни одного слова не разобрать…

Татьяна перевела дыхание. В этот момент она забыла, что нужно дышать. А вдруг им вздумалось бы обойти валун? Как бы они отреагировали на нечаянного свидетеля своего разговора? Лицо и шея вспотели, а по спине побежала противная холодная струйка. Она никогда не числилась в отчаянных смельчаках и безрассудством тоже не отличалась. А тут, словно бес подтолкнул на шальной поступок: нужно осторожно залезть на валун и посмотреть, кто находится за ним, ведь, если она плохо слышит их разговор, то и ее вряд ли услышат. Но сначала надо незаметно подкрасться, не потревожив камней, не запнувшись за ветки, принесенные вешней водой. Чтобы не стукнуло, не заскрипело, не хрустнуло, а для этого следует просто смотреть под ноги. И наступать, как учил ее Анатолий: сначала на носок, а затем — на пятку.

Расстояние до валуна она преодолела удачно. Огляделась по сторонам. Вроде никто ее не заметил. Огромный камень возвышался над головой. В бурых проплешинах лишайников, с редкими зелеными пятнами мха, он был шершавым на ощупь, но почти не имел зацепок. Но в одной из трещин росло деревце — сосенка. Интересно, выдержит оно или нет, если ухватиться за тонкий ствол и подтянуться? Татьяна понимала, что поступает неразумно — ей-то какое дело до этого разговора? Но изначально ее насторожила интонация, с какой говорил Федор. Голос его звучал зло, раздраженно, а вот в речи его собеседника — спокойной, даже ленивой, — ясно проступала угроза…

Но любопытство вновь пересилило страх. Затаив дыхание, Татьяна поставила ногу на камень. Подошва не скользила, это ее обрадовало. Распластавшись на валуне, она дотянулась до сосенки. Тонкий ствол согнулся, но не сломался, когда она, схватившись за деревце одной рукой и цепляясь пальцами другой за едва заметные выступы, заползла на валун. Теперь она слышала отчетливо каждое слово.

— …подняли домовину, — долетел до нее голос второго. — Ты представляешь, как бесновался Дед, когда узнал об этом?

— Твои придурки сами виноваты, — Федор выругался. — Зачем было кровь проливать? Рейнварт полицию вызвал, а мне с ментами общаться не с руки.

— А ты как думал? — зло произнес второй. — Такие деньги! За них и кровь пролить, как в лужу плюнуть. Дед своего не упустит. Зря, что ли, он в разведку острога кучу бабок впалил?

Татьяна с трудом сглотнула сухой ком, застрявший в горле, еще не хватало закашляться. Облизала губы. Холодная струйка пота вновь скользнула между лопаток. Но она подтянулась повыше, чтобы взглянуть на говоривших. Ей даже в голову не пришло, что они могут посмотреть вверх и заметить любопытного наблюдателя.

— На кровь я не подписывался, — резко ответил Федор. — Я — не убийца. И ребят на раскопе уважаю. Они не за копейку, за идею пашут…

Второй расхохотался.

— За идею? Ты в это веришь?

— Я это вижу, — буркнул Федор. — И предупреждаю: замечу, что вьетесь возле лагеря, — сдам, не раздумывая. А тронете кого, будете иметь дело со мной.

— С тобой? — вновь расхохотался второй. — Ну уморил! Ты что — супермен какой? Терминатор? Или, как его? Рэмбо?

— Я тебе сказал — ты меня услышал! — твердо произнес Федор. — Увижу кого из твоих шакалов — пощады не ждите!

В этот момент Татьяна взобралась на вершину валуна, осторожно приподняла голову. Но увидела только Федора. Он стоял, слегка набычившись, заложив руки в карманы. Второго говорившего скрывал выступ нависшего над ним валуна, но зато тень его дотянулась до ног Федора.

— А не пожалеешь? — со странной, то ли угрожающей, то ли испуганной интонацией спросил второй, невидимый ей мужчина.

Федор усмехнулся.

— А чего мне бояться? Я ни на кого с лопатой не кидался! На мне крови нет!