Валентина Мельникова – Фамильный оберег. Камень любви (страница 10)

Молодые люди радостно загалдели и, прихватив миски, устремились к полевой кухне. Но и в очереди они не прекращали говорить о раскопе, обсуждать находки. Перстень, который нашел Сева, развал горшка, обнаруженный неизвестным Татьяне Митькой… Получив свою порцию, садились за стол и жадно набрасывались на еду. В мисках — салат из первых овощей, макароны с мясным рагу. Макарон, как в любом полевом лагере, оказалось неприлично много. И чаю. Пей сколько хочешь! Анатолий громко сообщил, что к вечеру должен вернуться из города завхоз экспедиции с новым запасом провизии, и позволил народу доесть пряники. Пряники! Ура! И конфеты! Слипшаяся от жары карамель. Но молодежь набросилась на сладости с тем же энтузиазмом, с которым докапывалась до культурного слоя. Но пряников, как и конфет, никогда не бывает много, поэтому снова пили чай, уже с хлебом и сахаром. И разговоры, разговоры… Но ничего личного, ничего отвлеченного. На устах у всех раскоп. Кое-кто готов работать на нем и в жару, и без перерыва, но строгий приказ начальства — до пяти вечера всем отдыхать!

Никто особо не перечил, хорошо понимая: с начальством лучше не спорить! Начальник всегда прав — проверено на личном опыте поколениями подчиненных.

Из небытия вдруг вырос вопрос завтрашнего дежурства. В рядах молодежи тут же возникло смятение: мало кто горел желанием оставаться в лагере. Переходящий будильник черной меткой лег в ладонь Людмилы.

— Почему опять я? — она обиженно надула губы. — Я два дня назад дежурила. Мне на раскоп надо!

Но на раскоп требовалось идти всем, и в бедственное положение Людмилы вникать никто не собирался, несмотря на ее горестные вздохи.

— Шумно у нас, конечно! — Анатолий, улыбаясь, склонился к Татьяне. — Археологи — народ увлеченный, заводной, со своими шутками-прибаутками, былями и небылицами, землекопы — в основном старшеклассники и студенты. За ними как раз глаз да глаз нужен! Словом, скучать не приходится! Порой так тебя разыграют, так подловят! Глянь, вон та шайка-лейка, вместо того чтобы отдыхать после обеда, бродила на днях по степи и наткнулась на частично разрушенную каменную писаницу [6] , а под ней нашли две плиты с древними личинами. Никем еще не описанные. Вот, спорят, к какой культуре относятся.

Он махнул рукой в сторону дальнего конца стола, за которым что-то шумно обсуждали его подопечные. Три парня и две девушки, не забывая работать ложками, склонили головы над листами бумаги: то ли рисунками, то ли большими черно-белыми фотографиями.

— Скорее всего, петроглифы [7] — тагарские [8] , а личины — окуневские [9] .

И улыбнулся.

— Хочешь познакомиться с творчеством древних художников? По сути, твои коллеги.

— Конечно, хочу, — Татьяна улыбнулась в ответ. — А не помешаем юным исследователям?

— Этим юным исследователям палец в рот не клади, — добродушно усмехнулся Анатолий. — В споре порвут даже научного руководителя. А не порвут, так хоть покусают.

— То-то, смотрю, ты весь покусанный! — рассмеялась Татьяна.

— А у меня шкура динозавра, не прокусишь, не пробьешь! — Анатолий подхватил ее под локоть. — Пошли уже! Покажу тебе эстампажи наскальных рисунков на микалентной бумаге.

— Микалентная бумага? — переспросила Татьяна. — Я знаю, ее применяют в реставрации. А техника эстампа известна любому художнику.

— И в реставрации, и в авиамоделировании. В археологии ею пользуются для упаковки особо ценных экспонатов. А наш замечательный художник Владимир Капелько — друзья называли его Капелей — придумал, как с ее помощью копировать петроглифы.

— Владимир Капелько? — Татьяна остановилась на мгновение. — Я помню его работы. Но я не знала, что он из Хакасии. Очень талантливый и самобытный мастер.

— А еще поэт, большой выдумщик и оригинал, — Анатолий улыбнулся. — Чудак с открытой душой. Капеля был настоящим фанатиком древней истории Хакасии. Тридцать лет собирал древние петроглифы со скал по берегам Енисея, Маны, Абакана, Лены, в степях Хакасии, Тувы. Он первым применил для копирования наскальных рисунков микалентную бумагу. После того как ее намочишь в воде, она не ссыхается и не крошится, а сохраняет свой первоначальный облик. Лист прикрепляется поверх петроглифа к скале и смачивается водой, чтобы она вдавилась во все углубления. Бумага заполняет собой все трещинки и мельчайшие выемки в скале. После высыхания ее натирают черной краской. Получается четкий оттиск фактуры камня — до последнего бугорка или углубления. Эстампажи на микалентной бумаге, по сути, последнее слово в мировой практике копирования наскальных изображений. Помню, с каким восторгом учились мы у Капели делать первые копии. А вот моим студентам это уже не в новинку. Привычно и обыденно.

Они подошли к ребятам. Те разом подняли головы.

— Не отвлекайтесь, — сказал Анатолий. — Мы вам не помешаем.

И повернулся к Татьяне:

— Рисунки выбивались на скальном фризе точечными ударами, а потом заполнялись охрой, смешанной с животным жиром. Им, по крайней мере, пять тысячелетий, а сохранились — как ни в чем не бывало. Краска защищала от воздействия стихий. В коллекции Капели более семисот эстампажей, двести пятьдесят листов сделаны с памятников, безвозвратно утраченных в результате их затопления Красноярским и Саяно-Шушенским водохранилищами. Более двухсот листов содержат изображения, которые никогда не публиковались. Научную и историко-культурную ценность коллекции трудно переоценить. Эксперты оценили ее в более чем тринадцать миллиардов американских долларов.

— Ничего себе!

Студенты разом подняли головы. Глаза их заблестели.

Анатолий улыбнулся.

— Ох и падкие ж вы на доллары! Сколько раз я вам говорил, что хакасские петроглифы не только уникальны, они бесценны для нашей истории и культуры!

— Кто спорит? — отозвался один из студентов. — Но суммы и впрямь астрономические. Я тут прикинул: это ж двадцать бюджетов нашей Хакасии!

— Выходит, — встрепенулась одна из девушек, — республика смогла бы безбедно прожить два десятка лет только на эстампажах Капелько?

— Нет, вы посмотрите на них! — Анатолий покачал головой. — Не стыдно вам? Вот молодежь пошла, только о деньгах и думает!

Студенты переглянулись.

— О деньгах можно не думать, но что поделать, если все проблемы от их отсутствия.

Анатолий смерил их долгим взглядом, вздохнул, затем осторожно приподнял лист бумаги за края и обратился уже к Татьяне.

— Смотри, как выразительно! До сих пор ученые пытаются понять: зачем на стены пещер, скалы наносились рисунки, с какими обрядами и мифами они связаны.

— Древнему человеку, наверно, тоже хотелось выплеснуть свои эмоции, после удачной охоты или победной битвы? — Татьяна осторожно коснулась оттиска. — Как любому художнику…

— Не совсем так, — покачал головой Анатолий, — в древние времена этим занимались не абы кто и не абы как, а только избранные — жрецы или шаманы. И рисунки наносили в местах святилищ, там, где проводились обряды. И, конечно же, не то, к чему просто душа тянется, а строго определенные, несущие сакральный смысл изображения. Эти рисунки — своего рода «иконы», изображения священных животных, небесных светил.

Анатолий склонился над листом бумаги, не касаясь оттиска, обвел пальцем контуры петроглифов.

— На территории Хакасии много писаниц. Самые древние относятся где-то к неолиту, самые поздние — к концу девятнадцатого и даже к двадцатому векам. Вот на этом, совсем небольшом фрагменте писаницы виден почти весь набор типичных изображений: фантастические звери и птицы, духи и родовые знаки — тамги, дикие и домашние животные, картины мироздания, обряды почитания божеств и духов. Это искусство вообще наполнено символизмом, в окуневской культуре часто встречаются антропоморфные персонажи. Это звери с элементами медведя, волка и птицы, которые поглощают солнце. Человек как таковой не предстает здесь в роли героя. Герои появляются позже, уже в тагарской культуре. — И он протянул ей лист. — Хочешь в руках поддержать?

Татьяна приняла у него оттиск и подняла его повыше. Солнечные лучи пронизывали бумагу насквозь, отчего изображения казались объемными и словно плавали в воздухе. Вздохнув, она аккуратно вернула эстампаж на стол.

— Здорово! Ощущения неповторимые!

— На этом листе, — продолжал Анатолий свой рассказ, — можно рассмотреть жилища тагарцев, котлы, в которых они готовили пищу, повозки, на которых передвигались. Встречаются картины битв, охоты, сцены боевых схваток. Соответственно, имеются воины в доспехах и при полном вооружении.

— Просто «Война и мир» получается, — улыбнулась Татьяна. — Только в наскальных рисунках.

Анатолий расплылся в ответной улыбке и снова подхватил ее под локоть.

Глава 6

Они вернулись за стол. Анатолий устроился напротив, облокотился на столешницу.

— Как тебе копии петроглифов? Впечатлили?

— Здорово! Но я хотела бы сама попробовать скопировать их. Это сложно?

— Не очень, но навык определенный нужен. На днях, возможно, выберемся к этой писанице, если ничто не помешает, тогда и попробуешь сделать копии. Дам тебе в помощь Люсьен. Она уже набила руку в этом деле.

Анатолий отхлебнул из кружки чай, помолчал, затем заговорил снова:

— В девяностых годах некоторые эстампажи Капели обманом вывезли за границу. Позже они нашлись во Франции и Великобритании. Слава богу и ФСБ, все удалось вернуть. Недавно их показали на выставке в республиканском музее.

Он снова отхлебнул чай, обвел взглядом лагерь.

— Вот так и живем! Как в песне поется: «Не ждем тишины…» К вечеру, бывает, умаешься до чертиков в глазах, особенно, если на раскопе до сотни человек пашет. И каждый норовит что-то спросить, обратить на себя внимание, а уж напортачить, испортить — хлебом не корми. Иногда умудряются такое сотворить, что только за голову хватаешься. Года три назад раскапывали мы курган. В том месте дорогу прокладывали, и строители просто над душой стояли. Нашли десяток костей да остатки бревенчатого сруба, в котором покойник лежал. Говорю: «Ничего не трогать, пока мы его не зачертим и глубинные отметки не возьмем!» Отошел на пару минут к другому квадрату, а землекопы мигом сруб развалили. Ору на них, а они руками разводят: «Чего вы расстраиваетесь? Там же не бревна, труха одна! Тронули, они и рассыпались!» Так что и надзор нужен, но и поощрять, естественно, надо за хорошие находки. Как сегодня!

— Здорово тут у вас! — улыбнулась Татьяна, — И обед вкусный. И чай… Давно с таким удовольствием не обедала.

— Я рад, что тебе нравится!

Анатолий прищурился, наблюдая, как молодежь постепенно отваливала от стола, а дежурные принялись собирать грязную посуду в опустевшие котлы. И снова перевел взгляд на Татьяну.

— В экспедиции всегда хочется есть! До безумия! Свежий воздух, работа тяжелая! Видела, как девчонки работали ложками? Они еду, как чайки, заглатывают. Про парней и говорить нечего. Я лично голод в экспедиции вообще не переношу. Желудок не кричит — орет: поддай топлива! Кстати, ты заметила, у нас отнюдь не диетическое питание: пища жирная, хлеба — море, сладостей — конфеты, пряники, сахар — не жалеем. Мозгам тоже нужна пища. Ужинаем частенько после десяти вечера, а народ худеет. Я в прошлом сезоне килограммов десять сбросил. Вечером на работу выходим с семнадцати до девятнадцати. Школьникам больше шести часов работать по закону не положено. А вот для взрослых закон не писан. Ужин обычно начинается в восемь вечера, а народ подтягивается и в девять, и в десять часов. Иных чуть ли ни палкой приходится выгонять с раскопа.

И вновь пристально посмотрел на Татьяну.

— Можешь отдохнуть в моей палатке, а я здесь, за столом, поработаю. У нас и душ есть неплохой. За кухней мы кабинку для поваров соорудили. Вода в железной бочке, и к вечеру — почти кипяток… И постирать — без проблем! В этом сезоне у нас две стиральные машины…

— Как хорошо вы устроились! — всплеснула руками Татьяна. — Никогда бы не подумала. Стиральные машины! В поле…

— Прогресс! — улыбнулся Анатолий. — У нас в экспедиции три генератора, разные по мощности. Для освещения и компьютеров годятся слабенькие. Для сварочного аппарата и других нужд — мощнее, бензиновые и на солярке. Для них возим с собой топливо, обычно — бочку бензина да две солярки на месяц. Топливо нужно и для моторной лодки, без нее на реке никак, и для полевой кухни. На костре уже давно не готовим. Армейская печка работает на солярке и рассчитана на роту, так что хватает на всю ораву. Есть еще газовая плита, на которой готовят поджарку и пекут хлеб. Генератор заводим в шесть утра, когда повара поднимаются, выключаем после обеда и включаем уже часа в четыре дня до двенадцати ночи. Словом, почти автономная республика, со своими законами, уставом и обеспечением. К вечеру завхоз баньку протопит, так от желающих попариться отбоя не будет.

Анатолий лукаво прищурился.

— Могу устроить. Без очереди, по знакомству.

— Какая банька! Жара несусветная! — замахала она руками. — Я лучше в речке искупаюсь!

— Ладно! Ладно! — усмехнулся Анатолий. В глазах его прыгали веселые чертики. — Стоит один раз попробовать — за уши не оттащишь.

— Толик, — посмотрела с укоризной Татьяна. — Я ведь сказала: хочу поработать сначала. Ты обещал отвести меня в камеральную палатку. Правда, есть одно «но»… — она замялась. — Я не позвонила маме. Она, наверно, с ума сходит… Интересно, отсюда можно дозвониться до Питера?

— Сложно, конечно! — пожал плечами Анатолий. — Нет ни сотовой связи, ни Интернета, зато есть спутниковый телефон. Умеешь им пользоваться?

— Умею, — кивнула Татьяна и смутилась. — Только звонки с него дорогие. Но я заплачу, не беспокойся.

Анатолий смерил ее задумчивым взглядом.

— Обязательно заплатишь, как же без этого! Непременно поездку организуем в город, на раскопе ведь терминалов нет, — и, протягивая трубку, снова расплылся в улыбке. — Звони уже!

Татьяна поняла, что он шутит, и все же чувствовала себя неловко.

— Скажи, какой код набрать. Я быстро! Несколько слов, как долетела…