Валентина Голанд – Ветры границы (страница 9)
…Вскоре семейство Шкредов во главе с новой мамой Маней двинулось в Казахстан.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Внизу были пески. Бескрайнее море солончаков. Вот они лежат под крылом вертолета, застывшие серо-желтые волны. Кое-где эти волны сменяются легкой рябью, будто совсем недавно здесь было море и ушло, оставив песчаную отмель. Огромная пустая равнина с бородавками саксаула навевала уныние, и Маша старалась чаще смотреть не в иллюминатор, а на Степана или на детишек. Она была переполнена чувством любви к этому, недавно еще неизвестному ей человеку, которого теперь принимает всем своим существом и которого все называют непривычным ей пока словом «муж». Ей казалось: так же, как и его, она успела полюбить и детей, которых тоже воспринимала как часть его самого. У Светланы — его волосы, его характер, у Алеши — глаза и овал лица. А маленькая Надюша, неизвестно на кого похожая, доверчиво лежащая у нее на руках, была словно их общим ребенком, еще более связывающим, скрепляющим их союз.
Степан внешне был спокоен, время от времени поглядывал на Машу, подбадривал ее взглядом; он понимал, что творится в ее душе: для нее начинается не только новая жизнь, связанная с многочисленными заботами и хлопотами о детях, о муже, для нее начинается и новый этап жизни: теперь она — жена пограничника и должна стать ему верным товарищем и другом, а если надо, и боевым соратником.
«Никогда она не оставит его и не предаст, — говорил ему ее взгляд. — Разве можно предать такого — редкой красоты и ума человека? Для нее — лучшего и не надо. Да разве существует на свете кто-то лучше Степана? Рядом с ним она чувствует себя спокойно и уверенно. С ним ей ничего не страшно».
Панфилов оказался тихим провинциальным городком с фруктовыми садами и широкими улицами, на которых всегда можно увидеть играющих детей.
Город закладывали казаки, поэтому и ширина улиц такая, чтобы по ним мог пройти эскадрон кавалеристов. Уже после Великой Отечественной войны улицы с двух сторон обсадили тополями, и когда деревья цветут, витает над городом облако тополиного пуха.
Шкреды переночевали в гостинице. А наутро выехали на заставу.
Дорога на заставу шла мимо солончаковых и поливных земель, мимо небольших поселков и бледно-сиреневых садов: цвели абрикосы.
Был полдень, солнце палило с такой щедростью, что даже в «газике» было душно, кожаные сидения нагрелись, ни к чему железному не притронуться: жжет, кажется, «газик» пылает без огня. Ребята разомлели, и Маша то и дело вытирала их лица.
Надюша уснула на руках Степана, сидевшего впереди, русые волосы ее слиплись на лбу, а ветер, дувший из открытых окон машины, не освежал и не радовал. Хотелось скорее очутиться дома, за закрытыми ставнями, в холодке.
«Газик» свернул влево, не доезжая до села, и покатил к железным воротам с красными звездочками на брусьях. Часовой отдал Степану Федоровичу честь и пропустил машину.
Их встречал молодцеватый, отчаянно смуглый лейтенант с белозубой улыбкой. Он был строен и отличался той особой воинской выправкой, которую всегда воспитывал в себе и в подчиненных Шкред и которая ему всегда приходилась по душе.
— Малов, — представился лейтенант, на секунду задержав правую руку у виска, — замполит заставы.
Шкред поздоровался с ним, и они вместе с шофером помогли выгрузиться из машины всей семье.
Пока дети были в канцелярии под присмотром дежурного, Малов показал Шкреду их будущее жилье — двухкомнатную квартиру с отдельной кухней и ванной. Зимой квартира подогревалась от труб, проведенных с заставы. Они тянулись сверху, смотрелись грубовато, некрасиво, но Шкреду с теплотой подумалось: «Одной системой сосудов соединены мы с границей, со всем бытом, с атмосферой напряжения и строгой подтянутости. Лиши нас этого, и жизнь потускнеет, потеряет свое предназначение, что ли…»
Вот приехал он сюда, оставив свою лучшую в отряде заставу, чтобы, засучив рукава, начинать все сначала: подразделение это не блистало успехами вот уже несколько лет.
Назначение это никаких особых преимуществ ему не давало ни в моральном, ни в материальном отношении: был начальником на одной заставе, стал начальником на другой — обыкновенное перемещение.
Он готов был к любым трудностям, к любому напряжению — его не испугаешь, работать он умеет. Но надо всегда знать, с чего начинать? Где главное звено, ухватившись за которое можно вытянуть всю службу, боевую и политическую подготовку?
Новая застава — все равно что новая жизнь. Да они с Машей, по-существу, и начинают ее, новую-то жизнь. Как сложатся отношения ее с детьми? Как у него получится с солдатами?
Прежде всего, его заботили, конечно, дела служебные.
А начинать пришлось совсем с другого.
Не успел он войти в канцелярию — тревожный звонок. С границы сообщили:
— Перевернулась колхозная машина с людьми.
Пришлось срочно действовать.
— Лейтенант, машину. Солдат! — скомандовал он.
Сам позвонил председателю колхоза: «Готовьтесь помочь!» В район! «Вышлите «скорую помощь»!» Сел в машину, приказав шоферу:
— В горы.
Тот понял все без объяснений.
Пока мчались вверх-вниз, круто виражируя на поворотах, Степан Федорович молчал. Еще издали увидели они перевернутый вверх колесами разбитый грузовик, смятые молочные бидоны, разбросанные по сторонам. Чуть дрогнувшим голосом сказал:
— Остановитесь.
Вдруг грузным, непослушным стало тело, словно беда всей тяжестью своей навалилась на него; он по-стариковски вылез из кабины. Провел по лицу рукой, как бы отрешаясь от усталости, и уже обычным своим шагом, твердым шагом военного, много повидавшего человека, направился к месту аварии.
Первым, кто попал ему на глаза среди раненых, был мальчик. Струйка крови сочилась из виска.
Шкред громко отдавал распоряжения солдатам: пострадавшим сделать перевязки, перенести всех в заставскую машину, класть осторожно. Поставить колхозный грузовик на колеса. А сам нет-нет да и посмотрит на мальчика.
Не всегда, к сожалению, подумалось ему, люди умеют ценить друзей, близких, пока они с ними. Он дорожил Аней — ее нет теперь рядом. Ушла, и возврата оттуда нет. Забыл ли он ее? Нет! Да это и невозможно. Без такой памяти нельзя вообще существовать человеку. Теперь надо заново учиться многому… удивляться маленьким радостям, как подарок судьбы воспринимать и солнце, и бездонное небо, и свежий ветер. Надо учиться строить отношения с Машенькой. Почаще замечать ее улыбку, слышать смех детей. Создавать хорошее настроение солдату. Из всего этого в конце-концов складывается заставский быт.
Мальчика он отнес в машину сам.
Подъехала колхозная машина, из нее вышли женщины, покачали головами, вытирая слезы, повторяли:
— Беда, беда.
К Шкреду подошла звеньевая:
— А мы слышали, что новый начальник на заставу приехал. Вот, значит, где знакомиться-то пришлось.
Не забыли люди братского его участия в общей беде — да и кто бы из пограничников поступил иначе?! — и потому с тех пор, завидев на сельской улице Шкреда, его высокую стройную фигуру, издали радушно приветствуют:
— Здравствуйте, начальник!
— Добрый день, товарищ капитан!
Он тоже остановится, непременно подойдет:
— Ну, как живете? Что нового? Не появлялся ли кто-нибудь чужой в селе? — спросит. Впрочем, на заставу в таких случаях сообщают без промедления.
Очень скоро все в округе определили его как участливого, рассудительного, доброго человека. А таким всегда верят.
В отношениях с колхозниками у Шкреда была своя политика: подготовить надежных помощников в охране границы.
На днях пришел командир ДНД — добровольной народной дружины и рассказывает:
— Лейтенант Малов в прошлом году задержал двух нарушителей границы с помощью колхозников.
Увидел кто-то из односельчан в магазине незнакомого человека. И одет он был не так, как в этих местах одеваются, и вопросы задавал странные: как пройти на шоссе, ведущее в город. Командир ДНД, предварительно распорядившись о том, чтобы чужака «заняли» разговорами, чтобы, дескать, подозрений у него не вызвать, сел на велосипед — и на заставу.
В село сразу выехала тревожная группа, доставила нарушителя, провели опознание… Таких случаев много…
Совсем недавно пограничники так отличились, что сам командующий округом поздравительную телеграмму прислал.
Шкред знал об этом случае, как знал и о прорыве, допущенном заставой в январе.
Заморозки сковали землю на контрольно-следовой полосе, совсем незаметны на ней были следы человека. Только очень внимательный и опытный пограничник увидит сглаживание неровностей почвы, вмятость мелких камушков, разрушение комочков земли, исчезновение инея. Тысячи мельчайших примет, по которым можно судить: прошел или не прошел тут человек.