Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 2. Письма ко всем. Обращения к народу 1905-1908 (страница 40)
Грандиозным изображением жизни в современный её момент служит драма Метерлинка «Слепые».
В своих драмах, по его собственным словам, он рассматривает наше существование с той точки зрения, сущность которой сводится к полной неизвестности смысла жизни. Метерлинк полагает, что «в настоящее время, несмотря на все усилия нашей воли, это можно считать сущностью нашей человеческой правды». Таким образом, его задача изобразить жизнь, какою она неизбежно является, если за смертью признать полную и безграничную власть.
Метерлинк – символист. Пересказать содержание его символов во всей полноте невозможно, но общие контуры рисуются совершенно отчётливо. Мы и попытаемся восстановить их.
Драма начинается с самого общего и, может быть, самого трагического из разделений, которое знает современная жизнь: это стена между полами. Мучительный разлад, который до ужасающих размеров доходит в некоторых европейских странах, непроницаемая преграда из человеческого мяса, окружённая грязью и подлостью, заставляющая смотреть на большую, и едва ли не лучшую, часть человеческого рода как на зверей-самок, разлад, причину которого напрасно пытаются найти исключительно в нашей физической природе. Причина его гораздо глубже и лежит в нашем духе, потому в этом разладе с такой силой и видно, насколько тёмные силы завладели жизнью. Ведь нет же этой стены между сёстрами и братьями, а у многих дикарей отношения к сёстрам такие же, как к женщинам вообще. Если культурная идея о невозможности грязных чувств между сёстрами и братьями могла подчинить
Первый слепорождённый хочет подойти к женщинам, которые, он знает, сидят против него, и не может.
– Нас что-то разделяет, – с недоумением говорит он.
– Зачем же создано это разделение? Зачем он нас разделил? – говорит третий слепорождённый. – Должно ли это быть так, и если не должно, то почему?
Откуда эта жажда подойти ближе и беспомощная невозможность подойти? Какие силы держат человека? Вопросы остаются без ответа. Слепые никогда не отвечают на вопрос «зачем?».
– Но, может быть, мы, далёкие от женщин, близки друг к другу? Нет, мы и друг другу такие же чужие, такие же далёкие; каждый для себя, каждый о себе.
Второй слепорождённый. Да-да, я что-то слышу невдалеке от нас.
Слепой старик. Оно спало, а теперь просыпается.
Не старику обновляться морем. Старик отжил. Но что-то новое просыпается. Шевелится какое-то «оно». Покуда проводник был молод, это неведомое «оно» было погружено в сон и лишь теперь заявляет о своём существовании.
Затем на сцену выступают самые несимпатичные из слепых, это – слепорождённые; не слепые, а именно слепорождённые. Они негодуют на священника за то, что он вывел их из убежища.
Другими словами, они негодуют на религию за то, что она привила людям всякие предрассудки, узаконила нелепые вопросы о бессмертии, о Боге, о смысле жизни и, выведя людей из убежища, бросила их на произвол судьбы.
Среди слепых людей, действительно, одни понимают всю необходимость войти в область религиозных идей, так или иначе ответить на вопрос, зачем они живут, и чувствуют, что без ответов этих жизнь становится пустой и бессмысленной игрой марионеток, Бог весть зачем заведённых; они чувствуют необходимость осмыслить жизнь, вдохнуть в неё дух Божий; они чувствуют даже и то, что вера в Бога и бессмертие сразу спасает их; но уверовать они не могут. Они мучаются этим, они часто в глубине души завидуют верующим, радостно смотрящим на жизнь, которые знают, что всё преобразится и перейдёт в вечное бытие во Христе, которые потому не боятся смерти, которых смерть не лишает смысла жизни… Может быть, часто в минуты исключительно острого желания верить, доходящего до отчаяния, может быть, они даже молятся Богу, Которому они не могут верить, чтобы Он совершил чудо и дал им веру…398
Но другие, слепорождённые, желают остаться в убежище во что бы то ни стало. Они хотят знать только то, что можно ощупать руками, и хотя им известно, что там, за стенами убежища, лежат безграничные пространства, они не хотят знать о них, они предпочитают узкую, ограниченную область ощупываемого пустым и страшным пространствам. Это те люди, которые при слове «бессмертие» говорят, что «это в их голове не укладывается».
– Мы и не хотим совсем выходить из убежища, – говорит второй слепорождённый.
Третий слепорождённый. Никогда мы не заходили так далеко. Совсем незачем было вести нас сюда!
Тогда слепая старуха, желая оправдать священника, говорит, что «он хотел, чтобы мы воспользовались последними солнечными днями, прежде чем запереться в убежище на всю зиму».
Но слепорождённый стоит на своём и опять говорит:
– А я предпочитаю оставаться в убежище!
Слепая старуха опять начинает защищать священника, и слепой старик поддерживает её.
– Он прав, – говорит он про священника. – Надо пользоваться жизнью.
Но слепорождённый не соглашается и высказывает излюбленную мысль слепорождённых:
– Мы и там всё равно ничего не увидим.
Характерен тот страх, который затем охватывает слепых. Это тот безотчётный панический страх, который иной раз овладевает всем существом человека и который Достоевский так удачно называет «мистическим ужасом»399. Такому чувству нет места в христианстве: «В любви нет страха, – говорит апостол Иоанн, – но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся не совершен в любви»400. Блаженное, радостное, всё проникнутое идеей любви и непосредственным общением с Богом, христианство выше всего тёмного, тревожного, рокового…
Днём человек менее настроен к мистическому ужасу, ибо для него всё ясно кругом. Христиански настроенный человек всегда за стеной непосредственных ощущений видит и чувствует истинное бытие всеединства; он никогда не переживает ночи; потому-то, чем более слеп человек, тем сильнее действует на него неожиданное проявление этого тёмного и рокового. Страх слепых усиливается ещё тем, что они не знают, где они; не знают, откуда пришли они в мир и куда уйдут из него. А вопросы эти властно стоят перед взором.
– Надо бы узнать, где мы? – говорит третий слепорождённый.
– Этого узнать нельзя, – безнадёжно отвечает слепой старик.
Слепая старуха. Мы все приехали сюда уже слепыми!
Первый слепорождённый. А мы слепы от рождения.
Вопросы назойливые, страшные, ответов на которые нет, но которые, сознанные во всей своей глубине, может быть, способны, по крайней мере, указать
Но разве легко сознать их во всей глубине? Для этого нужно слишком много пережить, слишком много перестрадать. А слепорождённым не до того.
И опять один из них говорит:
– Не будем совсем выходить… По-моему, лучше уж совсем не выходить.
Здесь мы подходим к одному из самых трогательных моментов человеческой жизни – когда изверившиеся, измучившиеся своей слепотой люди вспоминают о своём детстве, о своей, может быть, наивной, но уж, наверное, самой чистой и непосредственной вере.
Да и как не растрогаться, когда перед изжившим человеком поднимаются Бог весть куда ушедшие времена! Делается жалко и себя, и других, и жизни… Особенно же грустно и как-то особенно больно делается оттого, что воспоминания эти касаются именно детского возраста.
– Я видел солнце, когда был ещё очень молод, – говорит слепой старик.
– И я тоже… Очень давно… когда я была ещё ребенком. Я почти и не помню.
А шестой слепой сохранил такую живую память об этих ушедших днях, что и сейчас иной раз напрягает все силы, чтобы вновь пережить ощущения света.
– Я люблю гулять днём, – говорит он. – Я знаю, что тогда бывает очень светло, и всеми силами напрягаю своё зрение, чтобы заметить этот свет.
Всё это говорят слепые, но слепорождённые думают иначе.
– И зачем он нас выводит? – говорит один из них. – Кто может видеть солнце? Я никогда не знаю, днём я гуляю или ночью.
А другой чистосердечно признаётся:
– А по-моему, всё-таки лучше сидеть в столовой около камина…
И вслед за этим признанием только своего убежища, только предметов, знакомых на ощупь, опять ужас проносится над толпою слепых:
– Господи, Господи! Где же мы? – восклицает слепая старуха.
– О, как мы далеко от убежища!
И снова во что-то нелепое и хаотическое сливается для них мир… Они не знают, где они, зачем они пришли на землю, они не знают, сколько время теперь, сколько ещё ждёт их впереди и сколько оставлено позади…
– Боже мой! Боже мой! Где же мы? – не перестаёт восклицать старуха.
Но понемногу страх проходит, и снова перед их померкнувшим взором мелькает прошлое.
– Это было очень далеко отсюда… Я видела солнце и странные цветы… Таких цветов нет на этом острове – здесь слишком мрачно и холодно… Как-то раз я смотрела на снег с вершины горы… Я так ясно помню, что я видела!
Итак, они помнят, они видели… Но почему они ослепли? Каковы их глаза сейчас?
– У меня веки закрыты, но я чувствую, что глаза у меня здоровы…