За вторую постановку взялся Русский драматический театр Ф. А. Корша. Премьера спектакля «Арнольд Реллинг» в Москве состоялась 26 ноября 1910, режиссёром был Александр Леонидович Загаров (Фессинг; 1877–1941). Роли исполняли: Реллинг – Андрей Иванович Чарин (Галкин), Тора – М. Я. Свободина, Лия – Валентина Степановна Аренцвари, Молодая женщина – Головина, Терезита – Ю. Бахмачевская, Вильтон – В. Ф. Торский, Молодые люди – Полозов и Лесногорский, Гинг – Загаров (Театр. 1910. № 751. С. 16). Пьеса выдержала три представления (в т. ч. 29 ноября и 2 декабря) и была снята с репертуара (Театр и искусство. 1910. 12 декабря. № 50. С. 964). По мнению критики, виной тому был неудачный подбор актёров. Действительно, нужно недюжинное мастерство, чтобы выдержать сценический ритм, когда «каждая следующая фраза по деспотизму автора пьесы требует другой интонации, другой мимики» (А. Рижский).
«Играют пьесу у Корша очень посредственно. Г-н Чарин – очень старался играть, как играют в Художественном театре, и, видимо, подражал г. Качалову и во внешнем облике, и в приёмах, но оставался всё тот же г. Чарин, не без темперамента умеющий читать красиво написанные монологи. Очень слабую сценическую технику обнаружила г-жа Свободина. Были отдельные фразы хорошо и искренне произнесённые, пожалуй, даже удачная внешняя фигура, но всему этому мешала – общая невыдержанность тона» (Ал. См. Пастор-соблазнитель // Театр. 1910. 28–29 ноября. № 753. С. 7–8). «Исполнение <…> местами совершенно не соответствует основному тону пьесы. В конце второго акта, например, сильно драматический по положению момент вызвал благодаря одной из исполнительниц самый весёлый смех в зале» (Е. Ф. Театр и музыка // Русские ведомости. 1910. 27 ноября. № 274). «Чарин <…> так часто повторяет слова “детка моя”, что это нежное название, в конце концов, вызывает какое-то глухое раздражение. Я думаю, что г. Чарин просто чувствует пристрастие к этим словам, так как в какой пьесе он ни играл любовную сцену, это “детка моя” сейчас же будет налицо» (Бэн [Б. В. Назаревский]. Новинки театра Корша // Московские ведомости. 1910. 8 декабря. № 283). «В центральной женской роли была выпущена выходная актриса г-жа Свободина, совершенно неопытная, робкая, не умеющая давать звука дальше огней рампы» (Театр и искусство. 1910. 12 декабря. № 50. С. 964). «Конечно, главная вина падает на режиссёра за распределение ролей, но если уж он назначает роль г-же Аренцвари, а она её совсем не понимает, и не понимает и не чувствует и всей пьесы, то режиссёр должен объяснить артистке, а если и это не помогает, то должен передать роль другой <…> Г-н Чарин – актёр слабой индивидуальности и неустойчивого тона и часто, прекрасно ведя роль, вдруг сбивается и впадает в тон своего партнёра. <…> Но пока г. Чарин вёл сцену один или даже с г-жой Свободиной, актрисой совсем неопытной и, собственно, никак не игравшей роль Торы, она ему не мешала, и г. Чарин был хорош в сценах с ней, искренен, трогателен; но выходила г-жа Аренцвари со своими обычными приёмами игры гранд-кокет (какая пьеса, ей всё равно), и г. Чарин сейчас же впадал в её тон, начинал прибегать к приёмам первого любовника, и когда г-жа Аренцвари в нос тянула слова любви и страсти, г. Чарин в патетических любовных местах или после поцелуя прикладывал непременно руку ко лбу в знак того, что он немного обезумел. Г-жа Аренцвари вместо того, чтобы дать образ женщины, влюбляющейся в проповедника, а значит, слушающей проповедь, значит, тоже чего-то ищущей, изобразила такую, что никак не поверишь, что она может влюбиться в проповедника, а уж скорее в опереточного тенора. Г-н Загаров играл недурно и загримировался хорошо, но мне его исполнение напомнило вальсы, сочиняемые тапёрами – и мелодично, и танцевать удобно, а досадно, что испортили какую-то серьёзную, талантливую вещь» (В. Иль [В. Н. Ильинская]. Театр Корша // Рампа и жизнь. 1910. № 49. С. 804–805). «Играют “Реллинга” у Корша неважно. Чувствуется отвычка от серьёзной работы <…> Г-н Чарин делает из своей роли всё, что можно. Образ намечен правильно и высекается с достаточным рельефом. И не его вина, если открыть все глубины и провалы психологии героя ему не дано. Тут нужен огромный проникновенный талант, чтобы восполнить автора. <…> Г-жа Свободина играет с каким-то противным кривлянием. Всё у неё чрезвычайно бледно и с каким-то дешёвым модернистским вывихом. А вот г-жа Аренцвари играет чрезвычайно уж ярко и смешивает пьесу с фарсом. Своей вульгарностью, развязностью плохого тона, приёмами смелой американской невесты из плохой английской пьесы вызывает смех в драматических местах» (Як. Львов [Я. Л. Розенштейн]. У Корша // Новости сезона. 1910. 29 ноября. № 2085. С. 10–12). «Вдумчиво отнесясь к роли, несомненно, ощутив острую боль душевного разлада в своём герое и заразившись ею, артист раскрыл эту мятущуюся душу перед нами и дал образ того Реллинга, каким этот несчастный человек был бы в действительности, если бы автор не пытался приладить к его голове ореол непонятой натуры, ореол мученика. Осторожно, в меру своих скромных средств, и так же вдумчиво передала г-жа Свободина простой образ жены Реллинга, тепло и с любовью написанный самим автором. Жаль, что г-жа Аренцвари в роли одной из страстных поклонниц пламенного проповедника держалась в каком-то вульгарном мажоре, очень резавшем глаз и ухо. Впрочем, её исполнение подчёркивает один вполне понятный вопрос: “Пристали ли вообще Театру Корша такие этико-философские трактаты на сцене?”» (К. О. [К. В. Орлов] «Арнольд Реллинг» // Русское слово. 1910. 27 ноября. № 274. С. 5).
«Из всех ошибок вчерашнего спектакля, – потому что был целый ряд ошибок – самой крупной и досадной является та, что “Арнольд Реллинг” поставлен был в театре Корша <…> перед той публикой, которой он вовсе и не нужен и которая остаётся после него досматривать “День денщика Душкина”.[34] Какой абсурд! <…> нельзя же создавать свою особенную публику на репертуаре из “Золотых свобод”, <…> рыночной публицистики гг. Рышковых и прочей дребедени <…> и преподносить вдруг, неожиданно этой публике произведение такой неизмеримой ценности, такой глубокой одухотворённости <…> Если мы бы увидели “Арнольда Реллинга” на других подмостках, пред которыми публика ждёт <…> настоящей драматургии, подлинного театра, а не развлечения, был бы тогда подлинный успех, а не эти противные жидкие хлопки людей растерянных и обалдевших…» (Черепнин А. А. Пьеса, нужная вам // Московская газета-копейка. 1910. 27 ноября. № 179). «Публика у Корша мало подготовлена к таким пьесам <…> её придётся немало перевоспитывать. <…> И всё-таки постановка пьесы должна пойти на актив театра. Дело всё-таки значительно и знаменует переход театра к серьёзному репертуару» (Розенштейн). «Во всяком случае постановку этой пьесы можно приветствовать <…> Точно в душной комнате открыли форточку» (Ильинская).
Куда больший разнобой во мнениях вызвало содержание пьесы. Ориентировавшийся на печатный текст петербургский критик увидел в ней «характеристику нашего печального времени», но принял обличение за оправдание: «Как это ни странно, но философия безнравственности нашла себе приют не у Арцыбашева,[35] и вообще не у людей, для которых не существует преград в религии, морали и философии. А именно среди “ищущих Бога”. Сначала Григорий Распутин, который своё распутство прикрыл высокими церковно-религиозными стремлениями, аскетизмом духа. Теперь почти то же делает В. Свенцицкий. Его атмосфера – философия. В власти её он строит свой удивительный карточный домик. В. Свенцицкий известен как религиозный философ. Он выпустил несколько талантливо написанных книг. Вместе с тем он стоит в лагере “свободных”, “голгофских” христиан. Словом, формуляр его умственной жизни более чем безупречен. И вдруг самый неожиданный пассаж: голгофский христианин с удивительною откровенностью называет необузданные плотские удовольствия мученичеством. <…> Как хотите, но мы совершенно не понимаем такого “оправдания зла”, возведения его на пьедестал подвига, мученичества на манер старых “николаитов”. Мученичество там, где есть лишение, самопожертвование во имя великой идеи. Тут же налицо плотская страсть, не сдерживаемая ни требованиями морали, ни верой в Бога, ни атмосферой прекрасной, любящей жены. Половая философия г. Свенцицкого – попытка с негодными средствами. Пастор Реллинг не герой и не мученик, а простой сластолюбец» (Панкратов А. Своеобразное мученичество // Биржевые ведомости. 1910. 15 октября. № 11970).
Такой трактовкой автор пьесы был «положительно изумлён – ведь Санин говорит: “Развратничай потому, что это естественно, а значит, хорошо”. Реллинг же называет свою ложь и сладострастие грехом к смерти, то есть самой высшей степенью греха» (Пьеса о смерти и сладострастии // Московская газета-копейка. 1910. 21 ноября. № 173). В ответ на обвинения в безнравственности Свенцицкий выдвинул своё понимание обязанностей художника и творческой этики: «Если бы слушаться такой “критики”, то в русской литературе было бы, быть может, очень много добродетельных романов, но не было бы ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Достоевского, ни Толстого, ни Горького. Я знаю один вид безнравственности в писателях – ложь. Художественную ли, психологическую ли, идейную ли <…> Да, я считаю “Санина” безнравственным произведением <…> потому, что это ложь и клевета на женскую психологию. Арцыбашев думает, как большинство развратных мужчин, что девушка в 17 лет совершенно так же смотрит на мужчину <…> как и мужчина на женщину. И доказывает это, то есть клевещет на протяжении всего своего романа. <…> Это было для художника “преступление по должности”. Но порицать человеческую душу и человеческую жизнь, самую тёмную, самую падшую, изобразить сладострастные переживания с каким угодно реализмом, если это будет художественно и правдиво, – это никогда не будет безнравственно. <…> О каких бы “возвышенных” вещах писатель ни писал, если он напишет не по вдохновению, не от души, если он допустит в своё творчество фальшь, как бы ни было “высоконравственно” это произведение по своим задачам, оно будет всё же и вредным, и безнравственным» (НЗ. 1910. № 13. С. 11).
