Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) (страница 132)
Андрей Петрович притворился, что он не слышит.
– Ты что, Коленька?
Но Коля больше не спросил ничего.
«Ах, скорей бы, скорей, – думала Ольга Николаевна… – Всем им тяжело со мной, и зачем-то сидят здесь. И никто не хочет понять главного… самого главного… А что же главное? Да всё равно… только бы ушли, скорей бы все ушли и оставили меня одну…»
Когда пробил второй звонок, Андрей Петрович так быстро встал, точно он всё время прислушивался и ждал его.
Потянулся через детей к Ольге Николаевне. Влажными губами несколько раз коснулся её сжатых, холодных губ и сказал:
– Ну, прощай, пиши с дороги… Как устроишься, не забудь телеграфировать…
Больше ему нечего было сказать, и он прибавил:
– Непременно… слышишь…
Коля молча поцеловал её щёку. Лизанька нарочно отстала. И, когда они повернулись, чтобы идти к двери, с силой нагнула к себе Ольгу Николаевну, обхватила её шею руками и, не целуя, прижалась щекой.
Ольга Николаевна с трудом разжала ей руки и с удивлением посмотрела в большие, полные слёз глаза.
– Ты что?.. разве тебе жалко маму? – сказала она; губы её задёргались. – Ступай, ступай… папа будет беспокоиться…
Она повернула Лизаньку за плечи и тихонечко толкнула к двери.
Дорога утомила Ольгу Николаевну, но всё-таки ей казалось, что она приехала почти здоровая. Не хотела идти к доктору: «Что я ему скажу? Он велит ехать домой…»
Пошла только для того, чтобы написать мужу, какие скверные врачи у них в городах: из-за всякого пустяка посылают на юг…
Но доктор нисколько не удивился, что Ольга Николаевна приехала лечиться. Посоветовал ей остаться месяца на два в санатории.
Он очень понравился ей. У него серые, близорукие глаза и большие, красивые руки. «Похож на музыканта, – почему-то подумала она. – Всё равно надо искать комнату, брать обеды, хлопотать, а здесь, в санатории, всё устроено».
Ольга Николаевна осталась.
В санатории жило человек десять. Познакомилась со всеми в первый же день, но невольно сторонилась, как здоровый сторонится больных. На расспросы о болезни отвечала:
– Я совершенно здорова. Приехала отдохнуть.
Про себя она думала: «Вся моя болезнь от мужа, от детей, от дома, от скучной, бестолковой жизни… Как они не могли понять этого. Запугивали. Мучили лекарствами».
Здесь всё прошло сразу. И как хорошо, что можно жить совершенно одной…
Жаль только, что доктор запретил купаться. И усталость не проходит с дороги.
Какие бы неприятные ощущения ни испытывала Ольга Николаевна, ей казалось, что всё это от усталости. От усталости противно говорить с больными, особенно утром, когда даже голоса раздражают и хочется поскорей уйти от всех на море. От усталости тяжело и несвободно в груди; от усталости не хочется есть, а когда съешь насильно, тошнит и кружится голова. От усталости неприятный, горький вкус во рту и озноб вечером от малейшей сырости, и холодный, липкий пот ночью.
Только вечером проходило всё. Трудно было усидеть на месте. Хотелось двигаться и смеяться. И щёки горели. Каждый раз ей казалось, что вот теперь прошло всё окончательно. За ночь отдохнёт ещё больше и встанет совершенно здоровая.
Но приходило утро. И опять то же. Точно она не отдыхала, а работала всю ночь тяжёлую работу.
Она сказала доктору. Ей было легко говорить с ним. Он всегда слушал её, как будто бы каждое её слово имело какое-то особенное значение.
Велел внимательно записывать температуру. Смерила: тридцать семь и несколько десятых. Даже не посмотрела, сколько: вечером и у здоровых всегда немного повышенная температура. Через несколько дней дала ему бумажку. Но потом, смеясь, призналась, что всё написала из головы: они мерила только один раз. Доктор не рассердился. И она чувствовала, что он не может рассердиться на неё.
При мысли об этом Ольга Николаевна улыбалась и опять почему-то подумала, что он непохож на доктора.
«Надо спросить, не играет ли он на чём-нибудь? А впрочем, зачем мне это? не всё ли равно?..»
Ольга Николаевна встретила доктора на море. Они первый раз виделись не в санатории, а как простые знакомые.
Ольга Николаевна удивилась: он всегда принимает больных до двух. Должно быть, изменил часы.
Доктор остановился и сказал:
– Я шёл по шоссе и издали узнал вас по синему шарфу.
– Я не знала, что вы гуляете утром, – проговорила Ольга Николаевна, почему-то чувствуя неловкость.
– Сегодня такой день особенный. И не жарко, и тихо. У нас редко выдаются такие дни, я и сбежал, – улыбнулся он.
Первый раз он говорил с ней не о болезни, и всё казалось в нём новым. На нём мягкая серая шляпа, которая очень идёт к нему. В руках тонкий стебель розы с белым бутоном. Он, оказывается, очень высокого роста. Ольга Николаевна раньше не замечала этого.
Чтобы скрыть чувство неловкости, она говорит:
– Я давно хотела спросить вас: можно ли мне ходить в горы?
– Можно, только не надо уставать.
– Ах, я так рада. Мне надоело сидеть на одном месте.
– Пройдёмтесь немного по шоссе, – предложил он.
– Пойдёмте, – сказала Ольга Николаевна и, быстро нагнувшись, подняла две большие белые раковины.
– Вы знаете, доктор, я не могу равнодушно видеть белые раковины. У меня скоро будет полон ящик.
Доктор взял раковины, положил их бережно на свою большую ладонь и неожиданно сказал:
– Ольга Николаевна, пожалуйста, не зовите меня доктором…
Он беспомощно покраснел. И, чтобы она не обиделась на его замечание, поспешно прибавил:
– Это моё больное место… Я ведь совершенно не на своём месте. Терпеть не могу медицины. И если доктор, то поневоле.
Он говорил это так стремительно-откровенно, что Ольга Николаевна сразу не нашлась, что сказать ему.
Прошли несколько шагов молча.
– Вас зовут Андреем Владимировичем?
– Да…
– Мужа моего тоже зовут Андреем, – почти машинально произнесла она вслух. И, снова помолчав, сказала: – Вы знаете, мне всё время казалось, что вы непохожи на доктора. Я почему-то считала вас музыкантом.
Он очень удивился:
– Представьте себе, это так и есть. Больше всего я музыкант. По крайней мере, ничего не люблю так сильно, как музыку.
– А сами играете?
– Играю, но… на всех инструментах.
– Почему «но»?
– Потому что это самый дурной признак для музыканта…
И оба они смеялись, и этот разговор сразу сделал их ближе друг к другу.
– Почему же вы сделались доктором, а не музыкантом? – спросила она, чувствуя, что теперь может спросить о чём угодно и это не будет неловко.
– Да как вам сказать. Кажется, больше всего из-за денег, – просто сказал он. – У отца большая семья. Надо было выбирать такой факультет, который дал бы сразу верный заработок. На семейном совете решили: быть мне доктором. И стал я доктором.
Ей хотелось на откровенность ответить откровенностью. Она сказала:
– Я тоже не на своём месте. Только между мною и вами большая разница: вы, по крайней мере, знаете, что любите по-настоящему, а я нет.
– А что не любите, знаете? – спросил он. Повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.