Валентин Свенцицкий – Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) (страница 117)
– Будет уж, будет, стрекоза… перекрестись и поклон земной… вот так!.. Ну, а теперь спать.
Колинька больше не капризничал и дал себя раздеть. Даже сам помогал няне.
Забился под одеяло, в холодную простыню, и, пока няня раздевала Олиньку, всё крестил подушку, потихоньку, чтобы незаметно было.
Няня поправила лампадку, спустила занавески, ещё раз подошла к детям.
Они лежали тихо. Няня ушла…
– Ты спишь? – шёпотом сказал Коля.
– Нет, – тихонечко ответила Олинька со своей кроватки.
– Сейчас Он воскресает.
Олинька молчала.
– Ты что? Боишься? – спросил Коля.
– Да, – чуть слышно прошептала Олинька.
– Совсем не страшно… Знаешь, давай с тобой тоже…
– Что?
– Воскреснем.
– Как?
– Пойдём к иконам. Ляжем на пол и потом воскреснем.
Олинька не отвечала.
– Ну?
– Я боюсь.
– Смотри, совсем не страшно.
И Коля спрыгнул с постели. Закутался в одеяло и пошёл к иконам.
– Право, не страшно. Иди!
Олинька нерешительно спустила с постели ноги, тоже накинула на себя одеяло и пошла к иконам.
– Одеяло у нас вместо гроба будет, – сказал Коля. И положил одеяло на пол.
Но в это время тихо отворилась дверь. Дети со страхом прижались друг к другу… Колинька первый узнал Христа и бросился Ему навстречу. За ним робко пошла Олинька.
– Я весь день о Тебе думал, – задыхаясь от восторга, сказал Коля.
Христос сел и обнял детей.
– Я весь день о Тебе думал, – быстро говорил Коля, – как Тебе больно было. И гвозди… А потом воскрес… Как хорошо!.. Так всегда надо. Пусть распинают. По-ихнему не выйдет… Я ведь так говорю? Я не боюсь, – изо всех сил спешил Коля, не дожидаясь ответа, – а вот она боится.
Олинька застыдилась и тихо прижалась головой к руке Христа.
– Ты к нам всегда будешь приходить? – спросил Коля.
– Буду.
– Ночью?
– Ночью.
– Это хорошо, что ночью – никого нет. Ты всё скажешь? Ты всё знаешь?.. Мне гусара жалко, он раздавился утром… нечаянно… и потом умер от разрыва сердца… Я очень любил его… Жалко…
Коля замолчал. Взял Христа за руку – посмотрел.
Потом перевёл глаза на Христа – и заплакал.
Христос молча гладил его по волосам.
Колинька всё затихал, затихал и вдруг обнял Его, прижался к Нему и, пряча лицо в белых Его одеждах, проговорил:
– Миленький мой. Господи… как больно-то Тебе… не хочу я… не надо так…
Олинька не плакала и всё целовала руку Христа.
– Ты не уйдёшь от нас? Не уйдёшь? – говорил Колинька. – Ты навсегда к нам? Да?
– Да, – сказал Христос.
– И больше не будет так, да?
Христос молчал.
– Вот что тогда, – решительно сказал Коля. – Пусть у всех! И у меня, и у няни, и у мамы – у всех. Пусть одинаково. Пусть всем больно. Хорошо?! Да?
Христос тихо наклонил голову.
Коля поднял свои руки и увидал, что они обе пробиты гвоздями.
– Смотри, смотри, – весь затрепетав от восторга, воскликнул Коля, – и у меня!
Он схватил руку Олиньки, и на её руках были раны:
– У неё тоже! Видишь? Значит, у всех? Олинька, мы тоже воскреснем! Господи… миленький мой… Как хорошо-то, как хорошо-то!..
Колю разбудила няня. Только что пришла от заутрени. Уронила яйцо нечаянно на пол.
– Ты что, нянечка?.. – сквозь сон сказал Коля.
– Спи, спи, родной… Из церкви вот пришла.
– Христос воскрес, нянечка…
– Воистину воскрес… спи, родной мой, спи…
Отец Яков
О. Яков усомнился…
Как это произошло, он и сам не мог бы объяснить себе: так, без всякой видимой причины, налетело откуда-то и перевернуло всю его тихую, светлую жизнь.
Перед вечерней пришёл к нему мужик Антоныч. Коренастый, с большим красивым лбом и голубыми глазами навыкате. О. Яков вышел к нему в кухню, поздоровался, благословил широким крестом и спросил:
– Ты что, Антоныч, насчёт сена, небось? Рано немножко, и сам ещё не знаю…
Но не договорил и остановился. Большие голубые глаза Антоныча смотрели куда-то в сторону, красные веки вздрагивали, и в неподвижном лице было выражение суровое, почти грозное.
– Хозяйка померла… хоронить, – сказал Антоныч.
– Как так?.. Господи, помилуй!.. Да разве болела она?
– Три дня болела. Пить просила всё. Верно, горячка. Вчера в больницу хотел свести; не надо, говорит, лучше стало, положи, говорит, мне на голову похолоднее чего-нибудь. Манюшка воды из колодца принесла. Намочил тряпку… Вот, говорит, и легче; с вечера заснула хорошо. Утром встали мы…
Антоныч замолчал, перевёл свои голубые глаза с красными дрожащими веками на о. Якова и вдруг заговорил быстро, всё ускоряя и ускоряя свой рассказ, точно боясь, что если остановится, то не сможет довести его до конца: