Валентин Солоухин – Беспризорники России (страница 21)

– Отдавай, – согласилась Женя.

Она надела «вязенки», полюбовалась, и дети дружно взялись за дело, забыв о том, что Мышко – сын предателя.

Снег почти не «лепился», приходилось мять и катать комок по одному и тому же кругу несколько раз. Мышко чертыхался, то и дело отогревал дыханием руки. Он посматривал на Женьку. Она оставила возню со снегом, играла с Нинкой, лукаво улыбаясь.

– Давайте очистим горку и будем кататься на санках. Берите лопату, я тоже принесу свою, – не вытерпел Мышко.

– Всё, мы нагулялись. Бери свои вязенки, – спасибо, а мы пойдём греться. Зябко сегодня на улице, – сказала Женя.

Приятное тепло ласково окутало ребят в комнате. Валерка даже не пошёл к плитке, как это сделали Вовка и Женя.

Нинка, закутанная во все свои одежды, которые у неё были. Женя, когда шли на улицу, переусердствовала, осмотрелась, позвала маму и направилась в большую комнату, переваливаясь, словно гусыня.

– Пухтя, ты куда? – заметила её поход Женька и метнулась к ней.

Но, не сумев преодолеть порог, Нинка шлёпнулась. Все думали, что она расплачется, а сестра, словно куль, лежала молча, даже не пытаясь встать.

– Пусть лежит, – сказал Вовка, – может, она уснёт. Ишь, как нагулялась.

– Ещё чего? – возразила Женя, но не спешила на помощь Нинке.

А та полеживала себе как ни в чём не бывало. Детям так стало смешно, что они хохотали до слёз. Женька стала поднимать сестру:

– Пухтеря, вставай… Она и правда уснула. Вовка, помоги мне. Они, стараясь не тормошить, раскутали и унесли сестру в кровать.

– Обедать, – распорядилась Женя. – Нину покормим, как проснётся, – по-хозяйски распоряжалась она.

– А что этот Мышко всё к тебе липнет? – спросил Вовка.

– Когда учились, он сидел со мной за одной партой и всё списывал. Сейчас с ним ребята стараются не дружить. Сын старосты; везде нос суёт, ряху какую нажевал, – с презрением говорила Женя.

– Ряха у старосты – просит кирпича, – вспомнив немецкую листовку, Валерка хотел спросить сестру, а не жид ли этот Мышко. Но в листовке написано про какого-то политрука. У Мышка отец – староста.

Женька перебила его размышления:

– У нас заканчивается уголь… сегодня топили чересчур. Наши когда придут? А мы все истопили.

Она вроде обвиняла, что братья не экономят топливо. Ни одна гадалка не могла предсказать, когда вернутся родительницы. А придут продрогшие и усталые, как не топить.

– Там ещё есть…

– Я и без вас знаю, что есть…

Братьям не нравилось поменявшееся настроение Евгении. Так её назвал Вовка:

– Какая тебя муха укусила? Мы пойдём дровишек пошарим…

– Дровишек… знаешь, сколько шарят эти самые дровишки? Дровишками топить – пшик и нету. Сколько их надо!..

Женька собрала нам поесть. Конечно, холодец из кожи – сытная еда да ещё с лепёшкой, ещё по стакану кипячёной воды.

Она кормила Нинку, разрезая на тарелке кусочки кожи на маленькие дольки. Делала это старательно, от усердия высунув кончик языка:

– Пухтя, ешь… ешь, тебе говорят. Чего плюёшься, вкусно…

Нинке, как и нам, холодец приелся. Женька это понимала.

– Ты хорошая девочка, будешь кушать – вырастешь большой, во какой! – Женька встала, вскинула вверх руку с ножиком, – во!

– Мама, – сказала Нинка, и оттопырила нижнюю губу, так она делала перед тем как заплакать.

– А что я тебе дам, что дам, – она отщипнула от своей пышки кусочек, подала Нинке, – ешь с этим, не будешь плакать. Я тебе ещё что-то дам, ешь…

Братья следили за Нинкой и Женей. Если она обещает ещё что-то дать – это не пустые слова.

Сидели они рядышком, светлоголовые, коротко стриженные, такие худенькие и похожие на мальчишек. Если бы не платья – мальчишки и всё тут. Ещё у Женьки выпали два передних зуба. Вот если бы она сейчас свистеть училась – легко.

Нинка очистила тарелку, пододвинула её к сестре:

– Во-ть!

– Дай! – протянула ручонки Нинка, – дай!

– Ишь ты, хитра, жадюга… поделим и будем чай пить…

Валерка с Вовкой узнали морковку, но вот когда она взяла её у Мышка?

– Сама ты хи-итра, – лисичка-хитричка.

– Если бы мы слепили бабу, староста сделал – нос?..

– Он её потерял ещё до того, как, если бы мы слепили бабу. Я смотрю, в сугробе что-то розовеет. Морковка! И я её взяла. Она разлила в чашки кипяток и разрезала на равные части морковку.

Всё у ребят нормально. Они пообедали, Нинка не плакала и родительницы останутся довольны, когда вернутся. Вот дровишек хотя бы, а то и угля добыть.

На улице малыш предложил Вовке, он же знает дорогу на шахту, взять санки, мешок и сходить. А Женька пусть с Нинкой занимается. Тучи наползли тёмные, глыбастые, чувствовалось потепление, и воздух пахнул снегом. А перед снегом теплеет.

– Давай скажем Женьке – и за углём.

Женька посмотрела в окно и даже вышла на крыльцо.

– Надо подождать, когда пойдёт снег. Санки не берите. Полицаи вмиг поймут, зачем на салазках мешок, а я его, – везу, – сказал Вовка, кивнув на брата.

– На обратном пути, угля набрали, и они вас сцапают, да-а ка-ак всыпят шомполов, или таких тумаков и успитков получите, что лучше сидеть в холоде… санки заберут.

– А если смотреть в оба?..

– Смотри, не смотри, а днём поймают, – она покачала головой, – лучше мёрзнуть. Ага, вот, – оживилась Женька. – В сарае где-то есть старые санки. Полозья деревянные, ну и что? Скользят они хуже, ну и что? Зато их можно бросить и удрать от полицаев. Удирать надо в разные стороны: один в одну, другой – в другую…

Санки нашли. Они были меньше, но мешок поместится.

– Смотрите в оба. Санки с мешком спрячьте, вот вам сумка. Наберёте, – высыпите и ещё… Только не жадничайте, – наставляла она.

Чтобы не «светиться», братья пошли в обход дома старосты. Сыпал мелкий снежок, потеплело. Безветренно, снег шёл густой.

– Хорошо, что идёт снег, – сказал Вовка, – пройдём улицу, за церквой – вниз, там шахта. Вниз пустые, а на горку с грузом. Эх, если бы наоборот.

– Дотащим, был бы груз…

– А ну, – он сел в санки, и верёвка тут же лопнула.

– Теперь связывай.

– Да нет, связывать пустое. Надо найти что-нибудь подходящее, покрепче. Хотя бы проволоку. Найдёшь тут в сугробах…

Валерка увидел на церковных воротах какой-то обрывок. Они распутали его. Обрывок шнура оказался длиннее и крепче верёвки. Братья тут же его заменили, а обрывок верёвки водрузили на ворота.

Церковь до прихода гитлеровцев почти бездействовала.

Ныне самыми верующими оказались все прислужники оккупантов: от бургомистра, старосты до самого забулдыжного полицая.

Малыш слышал, как тётя Дуня рассказывала о праздновании Рождества. Бургомистр подарил чудодейственную икону. Многие ходили смотреть, и по городу ходили слухи, что святой, изображённый на иконе, чем-то напоминает Гитлера. Верующие по этому поводу говорили, что с приходом немцев не только убрали священника, но поменяли всех вплоть до сторожей. Службу, которую правит новый поп, верующие не всегда понимают. В церковь продолжают ходить, потому, что у каждого тот бог, которому они всегда молились: «Истинную, православную веру не подменишь. Она в наших сердцах», – заявляли они!

Среди молящихся в одном храме – две группы. Одна из довоенных, другая – новая, из предателей. А богу что остаётся, он, как поп, одна паства. В таком духе тётя Дуня объясняла матери, когда мать хотела пойти в церковь, поставить свечку Николаю Угоднику за удачную дорогу.

– Мы боженьку не обидели, что забрали у него шнур? – спросил малыш у брата.

– Любишь ты уши греть, когда разговаривают старшие. Бог не затем, чтобы обижаться за каждую чепуху. Ему так некогда, что он не может остановить войну, голод. Ты помнишь бабушку? Она рассказывала, что бог может одним хлебом накормить тысячу человек.