Валентин Сидак – Тугие узлы отечественной истории. Книга вторая (страница 11)
Сей основополагающий документ поступил, оказывается, в ГАРФ (точнее – в Госархив СССР) в составе архива Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. Так, по крайней мере, излагает историю его появления в главном архивном хранилище страны его бывший глава доктор истории С.Мироненко. Уже необычайно любопытно. Почему, спрашивается, он находился не в составе архивных массивов ОГПУ, коль скоро им очень и очень плотно заинтересовались вначале питерские, а затем и московские чекисты? Которые не только открыли отдельное уголовное дело по статье 78 УК РСФСР против С.Ф.Платонова и его сотрудников по факту «сокрытия от советской власти документов в целях их использования для будущего монархического хозяина России», но не поленились в свое время созвать целую экспертную комиссию для подтверждения «подлинности» обнаруженных в Академии наук абдикационных документов Николая и Михаила Романовых? Где тогда акт проведенной «научной экспертизы», доложенной почему-то не Сталину, Менжинскому, Ягоде или хотя бы тому же Кирову, а непосредственно большому специалисту по проблемам развития промышленности страны, председателю ВСНХ Г.К. (Серго) Орджоникидзе, который к тому времени еще даже полноправным членом Политбюро ЦК ВКП (б) не был? Где, наконец, обитается сегодня протокол переговоров Николая II c представителями Государственной Думы, составленный упоминавшимся мною ранее начальником походной канцелярии генералом Нарышкиным под названием «Протокол отречения» и каково его точное, а не приблизительное, описательное содержание?
Достоверно известно одно: никакого проекта царского манифеста А. И. Гучков и В. В. Шульгин с собой не привозили и Николаю II его не предъявляли, все это последующие исторические фантазии. Как сегодня хорошо известно, сохранившийся для истории текст был напечатан на обычном листе бумаги, хотя тот же Шульгин уверял, что манифест представлял собой «две или три четвертушки – такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке». Это, в частности, он утверждал на допросе в следственной комиссии: «Царь встал и ушёл в соседний вагон подписать акт. Приблизительно около четверти двенадцатого царь вновь вошёл в вагон – в руках он держал листочки небольшого формата. Он сказал: „Вот акт отречения, прочтите“». Описанные Шульгиным телеграфные «четвертушки» действительно использовались при написании Государем его телеграмм в Ставку. То есть, В. В. Шульгин либо видел образцы таких телеграмм, либо ему специально их показывали, чтобы он знал, как выглядят царские телеграммы. Поэтому В. В. Шульгин столь правдоподобно и рассказывал всем об этих «четвертушках», поскольку не видел «манифеста» на отдельном листе большего формата и был вынужден, заявив о «четвертушках», «вспоминать» о них и дальше. Характерно, что после освобождения из тюремного заключения доживающий свой век в городе Владимир В.Шульгин решительно отказывался заново пересказывать эпизод отречения Николая II и всегда отправлял интересующихся к своей книге «Дни»! Из всех «участников событий 2 (15) марта 1917 г.» только А.И.Гучков на допросе ВЧСК дал описание манифеста, сходное с найденным в Академии наук СССР оригиналом. «Через час или полтора, Государь вернулся и передал мне бумажку, где на машинке был написан акт отречения и внизу подписано „Николай“».
Небезынтересно также, что в опубликованном сравнительно недавно камер-фурьерском журнале за 1917 г. имеется следующая запись, датированная 2 марта: «Сего числа прибыли в г. Псков представители Временного правительства, военный министр Гучков и член Государственной думы Шульгин, и в 9 часов 40 минут были приняты в Императорском поезде и доложили о происходящем в Петрограде революционном движении». Вот страница из этого журнала.
Однако из протоколов допроса чрезвычайной следственной комиссией самого А.И.Гучкова явствует, что он уезжал во Псков, еще не будучи назначенным военным министром Временного правительства. Не знали об этом назначении в Ставке и в штабе Северного фронта. Так, в 16 ч 50 мин 2 марта 1917 г. генерал Ю.Н.Данилов телеграфировал из Пскова генералу М.В.Алексееву, что «около 19 часов Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина». А в 20 ч 48 мин того же дня тот же Данилов телеграфировал генералу Клембовскому, что «поезд с депутатами Гучковым и Шульгиным запаздывает». Да и телеграмму из Пскова от 2 марта А.И.Гучков подписал только своей фамилией, не указывая какой-либо должности. Поэтому дежурный делопроизводитель канцелярии, делавший в камер-фурьерском журнале запись от 2 марта 1917 г., никак не мог величать Гучкова «военным министром»! Скорее всего, «беловая» (вместо возможной «черновой») запись в этом журнале вполне могла быть оформленной «задним числом», а это уже наводит на самые различные размышления и предположения, в том числе и на возможность более поздней фальсификации документального источника информации.
Широкой читательской аудитории не очень детально, но все же достаточно хорошо известно, что задолго до начала широкомасштабного развертывания беспрерывной череды известных из истории СССР сталинских политических процессов 1934-1939 годов в Ленинграде получило старт так называемое «дело академиков», которое вначале было «архивным делом» или «делом историков». Его политическая направленность была совершенно очевидной: навести, наконец-то, настоящий «революционный большевистский порядок» в заповеднике либерального вольнодумства «гнилой русской интеллигенции» – в Российской академии наук (позднее Академии наук СССР). В общих чертах я описывал всю эту историю с грызней в стане первых советских академиков в статье «Глобализация – продажная девка капитализма?» на портале РНЛ, желающие могут ознакомиться самостоятельно.
В эпоху расцвета «советского диссидентства» на страницах «полузакрытой», как сейчас более принято говорить – «альтернативной» – отечественной истории появилось немало ярких фигур, Среди них следует особо выделить школьного учителя, выпускника литературного факультета Ленинградского государственного педагогического института им. Герцена, очень дотошного, настырного и порой даже откровенно въедливого активиста общества «Мемориал» (недавно признанного в Российской Федерации НКО-иноагентом) Ф.Ф.Перчёнка. Он частенько публиковался за рубежом под псевдонимами И.Вознесенский, К.Громов, Б.Трофимов, Солодов, Р.Бах, Л.Крафт, Ф.Благовещенский и др., причем в основном специализировался на тематике репрессий ученых в СССР. Однако, как бы там ни было, его исследования по тематике «дела академиков» неизменно были достаточно информативными и, вне сомнения, заслуживали внимания специалистов-истриков. Это были, в частности, фундаментальные статьи Ф.Ф.Перчёнка «Академия наук на «великом переломе» (журнал «Звенья. Исторический альманах. Выпуск.1,М.,1991) и «Дело Академии наук (журнал «Природа», 1991, №4). Среди использованных им источников следует также упомянуть «Академическое дело 1929-1931 гг Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ, вып.1» и «Дело по обвинению академика С.Ф.Платонова, СПб, 1993». Крайне важным во всех этих публикациях является попытка исследователей найти ответ на следующий принципиальный вопрос: что же явилось конкретным поводом к развертыванию достаточно рутинного для тех времен «академического дела» в чисто спецслужбистском плане, с привлечением обширных возможностей агентурно – осведомительской сети ОГПУ, да еще очевидно в духе упомянутой мною выше «концепции лжи и дезинформации Койре»? Думается, вот что.
В октябре 1929 года в ОГПУ поступила информация о том, что в Ленинграде в Библиотеке Академии наук «в тайне от советского руководства» хранятся подлинники документов об отречении от престола Николая Второго и его брата, а также часть материалов, непосредственно связанных с именем Ленина. Первоначальный импульс был задан работавшей тогда в Ленинграде комиссии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции СССР по проверке работы аппарата Академии наук СССР, которую возглавлял Ю.П. Фигатнер. Он якобы через свои собственные неназванные источники (скорее всего, через заведующего I (русским) отделом БАН, профессора Военно-политической академии В.П.Викторова) выяснил, что Академия наук действительно располагала целым массивом документальных материалов, потенциально способных вызвать настоящий политический взрыв в СССР и за рубежом. Фигатнер молодец, гнида, сразу стал играть в четыре руки одновременно на двух конкурирующих роялях, за что позднее сполна поплатился и , по-видимому, горько пожалел. Вот что было отражено в его совместной с С.М.Кировым шифротелеграмме из Ленинграда в Москву.
«Агентурные (!) сведения подтвердились. В нешифрованном фонде библиотеки Академии Наук найдено: оригинал отречения Николая и Михаила, архив: департамента полиции, третьего департамента, канцелярии Николая, охранки, ЦК эсеров, кадетов, митрополита Стадницкого, особого совещания при Николае, военного министерства, казначейства, герцога Макленбург-Стрелицкого, 66 томов дневника Константина Романова – каждый том закрыт специальным замком. Всё это опечатано и охрана поставлена. В Пушкинском доме семь ящиков архива шефа корпуса жандармов Джунковского, часть архива Константина Романова и так далее. В Пушкинском доме опечатано два помещения с материалами. В Археографической комиссии найдено: доклад Николаю о войне и большой архив князя Михаила Николаевича. Опечатан шкаф с материалами. Завтра приступаю к подробной описи документов. Есть основания предполагать, что не всё ещё выявлено. Сообщите, направлять ли материалы в Москву. Считаем целесообразным создание специальной правительственной комиссии из трёх человек под председательством Фигатнера для рассмотрения несдачи материалов Академией Наук, это может помочь нам вскрыть очень многое. Кандидатов в члены комиссии представим дополнительно. Ждём указаний» (РГАНИ, ф. 3, оп. 33, д. 135). Да, на мой взгляд одних лишь архивов третьего департамента полиции и семи ящиков личного архива шефа жандармов Джунковского уже вполне достаточно для зарождения политической сенсации, а тут вдруг внезапно такое археологическое счастье ленинградским чекистам Сергея Мироновича с небес привалило!