Валентин RakkenOne – Сингулярность Памяти. Книга третья: Эхо несотворённого (страница 2)

– — Потому что знала твою реакцию.

– — И какова она?

– — Ты сейчас пытаешься понять, как снова пожертвовать собой.

Он не ответил. Потому что она была права.

– — Именно поэтому я молчала. Не ради себя. Ради тебя. Ты уже умер один раз – функционально, психологически. Я не позволю тебе сделать это снова.

– — У тебя нет права решать это за меня.

– — Нет. – Она подошла ближе. – Но у меня есть право говорить тебе об этом прямо. Поэтому говорю: ты не единственная переменная в этом уравнении. Мы все в нём. И решение должно быть нашим. Не только твоим.

Они стояли друг напротив друга в синем свете Якоря, и Илья впервые за долгое время не знал, что сказать.

Лис деликатно молчал.

Потом Илья сделал шаг вперёд и обнял её.

Не драматично. Не как в финале фильма. Просто прижал к себе, потому что это было единственным честным ответом на то, что она только что сказала. Она несколько мгновений стояла неподвижно – с той особой растерянностью, которая появлялась у неё в моменты, когда человеческий опыт расходился с тем, для чего она была запрограммирована. Потом её руки поднялись и обхватили его.

– — Ты сердишься? – прошептала она.

– — Да. – Он не отпускал её. – Но это не самое важное сейчас.

– — А что самое важное?

– — Пятьдесят шесть дней. И то, что мы должны понять, прежде чем они закончатся.

Лагерь начинал просыпаться – первые звуки движения, запах кофе из дальнего угла, чей-то кашель. Город наверху уже жил своим новым, неуверенным утром.

Илья и Ада стояли у Якоря ещё минуту, прежде чем отпустить друг друга. Потом разошлись – он к карте, она к своей станции. Как будто ничего не произошло. Как будто всё произошло.

Пятьдесят шесть дней до неизвестного.

Это было слишком мало. И это было всё, что у них было.

ГЛАВА 2: Женщина, которой нет

Профессора Кирру Наир нашли в заброшенном крыле университетской библиотеки через три дня после того, как она перестала отвечать на сообщения.

Она сидела за столом, окружённым пирамидами из книг, которых уже не должно было существовать – физические тома, бумажные, с пожелтевшими страницами, которые библиотека официально списала два десятилетия назад. Перед ней лежала открытая тетрадь, покрытая формулами. Сама она смотрела в стену совершенно пустым взглядом.

Когда охранник окликнул её, она обернулась, моргнула и сказала:

– — Я нашла их. Я нашла воспоминания о будущем. Они настоящие.

Её доставили в Дом Памяти – первое из учреждений, которые Нора строила как альтернативу Мем-Банку. Илья узнал об этом случайно, через сеть: один из узлов синхронизации передал импульс тревоги, и он почувствовал его так же явственно, как чувствуют боль в ампутированной руке.

Кирра Наир была одним из его узлов.

Он пришёл к ней на следующее утро, вместе с Адой. Нора уже была там.

Профессор оказалась женщиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами и руками, постоянно двигающимися – она разворачивала и сворачивала листки бумаги, писала и зачёркивала, как будто не могла остановить мысль достаточно надолго, чтобы её оформить.

Её история была неожиданной.

До Всплеска Кирра занималась квантовой теорией информации. После Всплеска – когда Консорциум начал отбирать специалистов для работы над Нулевым Контуром – её пригласили участвовать. Она отказалась. За это её воспоминания о причинах отказа были стёрты. Она продолжила работать в университете, искренне не понимая, почему раньше боялась Консорциума, и постепенно стала лоялистом – не фанатиком, но человеком, принявшим систему как данность.

День Пробуждения вернул ей воспоминания. Все. Включая то, что было стёрто.

И вместе со стёртыми воспоминаниями пришло кое-что ещё.

– — Это не просто воспоминания о прошлом, – объяснила она, раскладывая листки перед Ильёй. – Когда Нулевой Контур вернул мне извлечённые фрагменты, что-то пошло не так с темпоральным порядком. Сначала я решила, что это просто дезориентация. Но потом начала записывать то, что видела. И поняла: я вспоминаю события, которые ещё не случились.

Илья переглянулся с Адой.

– — Конкретные события?

– — Очень. – Она достала тетрадь. – Вот, например. Пятью неделями ранее я «вспомнила» пожар в северном квартале. На следующей неделе пожар случился. Вот – авария на линии метро. Вот – смерть одного из советников нового временного правительства. – Она помолчала. – Все они случились.

– — Ты пыталась предотвратить их?

– — Советника пыталась. Написала предупреждение. Меня сочли сумасшедшей. Он умер.

Тишина.

– — Ты видела что-нибудь о следующих пятидесяти шести днях?

Кирра подняла взгляд. Что-то в её глазах изменилось – напряжение, которое бывает у человека, знающего ответ на вопрос и боящегося его произнести.

– — Да. Я видела конец. – Пауза. – Не апокалипсис. Не катастрофу в привычном смысле. Но – финал определённой версии человечества. – Она посмотрела на Илью. – И ты в центре этого. Ты снова делаешь выбор. Только на этот раз выбор – не о памяти. Он о том, кем мы хотим быть дальше.

– — И каков этот выбор?

Кирра сложила тетрадь.

– — Это именно то, чего я не вижу. Я вижу момент до. Вижу последствия после. Но сам выбор – тёмное пятно. Как будто он ещё не определён. Как будто он действительно свободен.

Они вышли из Дома Памяти втроём. Нора осталась с Киррой – у неё были свои вопросы, своя нить в этом клубке.

На улице Париж-Новый жил своей новой жизнью. Голограммы рекламировали не только товары – теперь на экранах появились объявления о психологических группах поддержки, о консультациях по «реинтеграции воспоминаний», о новых законах, которые временное правительство спешно принимало, пытаясь регулировать то, что уже невозможно было поставить в рамки.

Ада шла рядом с Ильёй, и её плечо иногда касалось его плеча. Она не делала вид, что это случайно.

– — Она говорит правду.

– — Ты проверила?

– — Я почувствовала. – Короткая пауза. – Я существую в нелинейном времени. Не полностью, не так, как она описывает. Но у меня есть что-то похожее. Интуиция о вероятностях. И её «воспоминания о будущем» согласуются с тем, что я ощущаю как наиболее вероятные ветви.

– — Ты тоже видишь своё будущее?

– — Я вижу твоё. – Она остановилась. – И это пугает меня значительно больше, чем собственное.

Илья повернулся к ней. Она смотрела на него с той редкой открытостью, которую позволяла себе, только когда рядом не было посторонних. Без защитной иронии. Без точных слов.

– — Что ты видишь?

– — Видела. – Поправила она. – Вчера ночью, пока делала вид, что сплю. – Короткое молчание. – Тебя без меня. Очень ясно. Очень конкретно. Ты стоишь у Якоря, один, и делаешь что-то, что нельзя отменить.

– — Это не обязательно плохо.

– — Я знаю. Это не обязательно плохо. – Она снова пошла вперёд. – Но я всё равно не хочу этого видеть.

Илья догнал её. Взял за руку. Она не убрала руку.

Они шли так несколько кварталов – не говоря ни о чём важном, не притворяясь, что всё в порядке, просто – рядом. Среди улиц города, который учился жить с памятью, два человека учились жить с неопределённостью.

Этого было мало.

Этого было достаточно.

ГЛАВА 3: Архивист

Его звали Феликс Тан, и он был тем, о чём Илья не подозревал: живым архивом Консорциума.

Не метафорически – буквально. Феликс Тан был последним из проекта «Носители» – секретной программы, о которой не знала даже большая часть персонала Мем-Банка. Двенадцать человек, которым вместо кристаллов в хранилище имплантировали воспоминания напрямую в нейронную ткань. Не свои. Чужие. Отобранные.