Валентин Пикуль – Военные приключения. Выпуск 5 (страница 51)

…И когда они вышли из виража, солнце белым пламенем хлестануло по глазам. Слепящим праздничным сиянием были заполнены отмытые весенним рассветом голубые звенящие небеса, и такое же сияние взмывало снизу, от жмурящейся в брызжущих пересверках голубой чистейшей воды Балтики.

— Прямо, — хрипловато сказали наушники. — «Полста пятый», цель прямо.

Анатолий мотнул головой, словно сгоняя солнечное смеющееся марево. Ах, черт, когда же он закончит свою войну?.. Ведь пять, нет — шесть, уже шесть лет! — а она для него все продолжается…

— Командир, вот он! — быстро сказали наушники голосом Проняхина. — Вот он идет. Ох и здоровый же, комод…

— Вижу, — негромко ответил ему Симонов. — «Салют»? «Салют», я «полста пятый», цель вижу. Идет к береговой черте, высота три тысячи. Начинаю сближение.

— Как учили! — напомнили наушники кодированную команду: «Цель реальна, атака на поражение».

Он мягко дослал вперед сектор газа и покосился в зеркало — там, в холодном блеске оптики, размыто покачивался «лавочкин» Проняхина. «Ладно, — подумал он. — Ладно… Не я у него — он тут, у меня. У нас! Чего же теперь от нас он может ожидать? Что уж теперь-то…»

Он старался не разглядывать темно-серый размашистый силуэт «Суперкрепости». Видел их в свое время. Навидался. Совсем недавно, шесть лет назад.

Эх, когда ж они, т е, угомонятся — те, кто посылает людей умирать..

Он оглянулся — вторая пара его звена шла за ним, быстро растягиваясь и выходя в боевой порядок атаки. А Б-29, такой привычный, узнаваемый сразу, темнел впереди — широченным смазанным косым крестом на фоне стеклянного неба.

Анатолий зло ткнул кнопку «Перезарядка оружия». Впереди под капотом, слышно даже сквозь мощный рев пришпоренного двухтысячесильного мотора, вкрадчиво-зловеще прошипел сжатый воздух, раздался звонкий щелчок-лязг затвора, запечатавшего досланный в ствол первый снаряд.

— «Полста пятый», я — «Салют», почему молчите? — нервно спросили наушники.

— Цель вижу. Преследую. Выполняю перехват, — сухо ответил Анатолий, покосившись через плечо. Проняхин был уже за спиной выше, быстро переходя влево вверх, чтобы прикрыть его, командира, и одновременно увеличить Анатолию сектор стрельбы и маневра; если же сейчас его, Симонова, собьют (ведь он ведущий звена и в первом заходе ему нельзя маневрировать, он будет, как требует того закон, заводить нарушителя, точнее, подставлять себя под огневые установки «Крепости», а их там десять — десять! — стволов) — так вот, если его собьют, Проняхин тут же ударит по нарушителю. Обо всем этом, «проигрывая» возможные ситуации, они не раз договаривались на земле, в долгом томительном ожидании нарушения государственной границы — нарушения, которое повторялось в последние три месяца семь раз и которое сегодня должно стать восьмым — и последним.

— Повторяю — как учили! — тревожно напомнил оператор наведения.

— Да помню же!.. — сквозь зубы отругнулся Симонов.

Впереди слева мягко засветилась медовой желтизной береговая черта. Б-29 висел абсолютно неподвижно, лишь медленно, чуть заметно ползла под ним сине-зеленая густая масса сплошного леса, да далеко-далеко за ним, на пределе видимости, мощно синела грозовая туча. Май был душным, горячим и празднично-грозовым. Настоящий май.

Анатолий мягко положил «лавочкина» в левый крен и плавно развернулся на курс «крепости». Громадная махина тяжелого бомбардировщика теперь зависла впереди справа, совсем недалеко, в каких-то восьмистах метрах, а прямо по курсу — вполгоризонта — легло море. Пилот-нарушитель был настолько спокоен и уверен в опыте предыдущих семи пролетов, что, видя звено Ла-11, даже не увеличил скорость, и потому Анатолий быстро нагонял его, отчего бомбардировщик словно пятился к нему задом. Море быстро приближалось.

«Каникулы», — вдруг вспомнил Симонов. Школьные каникулы еще не начались — значит, на пляже народу будет не так уж много; впрочем, сегодня воскресенье. Значит, надо все закончить или до береговой черты, или после…

И тут он сообразил, что уже все решил, понял, что будет стрелять. Решил? Но ведь он не хочет этого! Это же… это неправильно! Нет, черт, не то — это страшно! Это же страшно — стрелять в недавнего союзника, товарища, собрата по битве. Политики и вожди, те, кто послал этих парней сюда, могут говорить и требовать что угодно — но они не могут изменить то, что было, и они не могут заставить нас забыть, что мы с этими парнями, возможно, встречались там, на Востоке или Западе, каких-то шесть лет назад. Но как нам узнать друг друга здесь, сейчас?..

Ставшая вблизи серебристо-серой, «дюралевого» цвета, махина медленно-тяжко ползла справа; Симонов уже видел силуэт, вернее, светлое пятно лица кормового стрелка в узко-высоком, хрустально поблескивающем граненом стеклянном «скворечнике» над длинно торчащим стволом 20-миллиметровой пушки. Он уже видел бархатно-коричневые густые потеки копоти на подрагивающей обшивке мотогондол за выхлопными коллекторами здоровенных двигателей, видел даже «строчки» — швы юбок обтекателей. Он растянуто обгонял четырехмоторный бомбардировщик, идя слева от него.

Оглядываться было уже некогда, но он и так знал, что Проняхин держится сзади слева и выше (на миг он будто увидел Серегино лицо: нервно сжатые губы, подрагивающие тугие скулы, капельки пота на носу, острый прищур и если б не наушники — то аж шевелящиеся от напряжения уши); вторая пара звена, как и условились, должна была уже занять позицию справа выше нарушителя — на подстраховке. «Но неужели, неужели же парни в этой машине еще надеются, что и сегодня будет так, как прежде? Неужели командир экипажа еще ничего не понял? Он же видит нас, видит всё… Вон его лицо! Обернулся! Смотрит на меня — в глаза ведь смотрит!..»

Какие-то длинные секунды два летчика — истребитель, изготовившийся к стрельбе, и другой, несущий угрозу, заключенную в мощном боевом корабле, — смотрели друг на друга сквозь непостижимо огромное расстояние пятидесяти метров — смотрели, узнавая и не узнавая друг друга.

Симонов не выдержал — он коротко отмахнул затянутой в шевретовую перчатку рукою: «Вправо! Давай вправо!» Командир бомбардировщика то ли улыбнулся, то ли что-то сказал. Симонов вновь вскинул руку, насколько позволял фонарь кабины, и размашисто ткнул большим пальцем вправо вниз. Американец широко покачал головой.

Но Анатолий, п р о с ч и т ы в а ю щ е  наблюдал вправо, как все быстрей и быстрей наплывает напряженно дрожащий моторный капот на ждущее недвижимое море, — Анатолий еще надеялся, все-таки верил и надеялся, поэтому толчком дослал сектор до упора и, выйдя уже вперед, осторожно дважды указующе чуть качнул машину вправо; косясь, он отчетливо видел  т о г о  пилота — обернувшись, тот, видимо, что-то говорил своим.

Анатолий выждал еще пару погано-томительных секунд, упрямо оттягивая неизбежное. Но покато-ровненькая кромка правого крыла с чуть поободравшейся местами матово-зеленой маскировочной краской уже закрыла береговую черту.

— «Полста пятый», почему мол… — явно нервничая, начал оператор наведения, но его перебил вскрик Проняхина:

— Командир, полундра! Блистеры!

Симонов рывком откачнул, отдернул машину влево и успел увидеть, как жутко-змеино крутнулись на него в плоских приплюснутых, тускло блестящих на солнце башнях-блистерах тонкие длинные стволы спаренных крупнокалиберных пулеметов верхних турелей бомбардировщика, как уставились в лицо черные дырки-зрачки нижней носовой турели — хотя разглядеть их, эти дырки, на таком расстоянии никак, конечно, не мог.

«Ну, вот и все, — вдруг с облегчением подумал он. — Всё! Игры кончились…»

Из выхлопных патрубков бомбардировщика густо вылетали рваные клубы черно-коричневого дыма — пилот дал полный газ. Корабль медленно двинулся вперед, пока медленно, но все быстрей набирая скорость и тем самым облегчая истребителям работу.

Анатолий «дал» левую ногу, отваливаясь в сторону и косясь на «Крепость», вернее, на ее блистеры. Пилот видел его, должен был понимать, зачем русский резко отвалил, и потому Анатолий вмиг ощутил себя таким беззащитным и беспомощным, что рот свело и уши заложило тонким комариным писком. Он знал — война слишком хорошо и наглядно его этому научила, — как выглядит сейчас в прицелах бортстрелков: идеальная полигонная и… и живая мишень. И он отлично помнил — видел! — что творится с истребителем под залповым ударом в упор бортовых установок: мгновенный фонтан искрящегося разноцветного дыма, бенгальское сверкание-фейерверк рваного огня, бешеный разлет обломков — и только что грозная и живая машина, сумасшедше-бессильно вертясь и кувыркаясь, летит, «сыплется» вниз, рассыпаясь в груду горящего мусора…

Затылок стремительно мокро-льдисто немел, шею колюче свело в суженно-недвижных холодных зрачках сквозь невидимые кольца застывших коллиматорных прицелов поверх рифленых черных стволов. Но… «Крепость» молчала — молчала, молчала…

Анатолий рывком сдернул, на мгновенье зажмурившись, со лба на глаза очки (когда ударят стволы, он, может, еще успеет сам открыть огонь — даже, может, еще и прыгнуть успеет, когда…). Но «Крепость» упорно молчала, лишь длинно тянулся за ее крыльями грязно-коричневый шлейф четырех дымов форсируемых моторов.

Бомбардировщик уже обогнал его; Симонову вновь стал виден кормовой стрелок; огромное крыло перечеркнуло горизонт впереди.